пятница, 29 ноября 2013 г.

«Автобиография Лемми Килмистера», Лемми Килмистер и др.

перевод с английского:
© Шатохин Андрей Иванович 2004
© Бравый Дмитрий Викторович 2004
© Пролог — с участием СеррёГи 2006

"Эта книга посвящается Сюзан Беннет,
которая, возможно, была той единственной.

Я, Ян Фрэзер Килмистер (Ian Fraser Kilmister), родился в сочельник[1] 1945 года, недель на пять раньше срока, с красивыми золотистыми волосами, которые, к радости моей странной мамули, выпали пять дней спустя. У меня не было ни ногтей, ни бровей, и я весь был ярко красный. Самое раннее моё воспоминание — я кричу. По какой причине, не знаю; может, психанул, а, может, уже репетировал. Я постоянно делаю фальстарты.

Чем, интересно, папаша был недоволен? Полагаю, вы можете заметить, что нам и времени-то не было наладить отношения — слинял он через три месяца. То ли из-за моих выпавших волос, то ли счёл, что я уже достаточно похож на него.
Во время войны мой отец был священником Королевских ВВС, а моя мать была очень симпатичным молодым библиотекарем и ничего не знала о двуличности духовенства. Я имею в виду учение о том, что Мессия был отпрыском жены бродяги (к тому же девственницы) и духа. И это — достаточное основание для всемирной религии? Сомневаюсь. Полагаю, что если Иосиф поверил в это, его место — в хлеву.
Как бы то ни было, по отцу я не скучал, потому что даже не помнил его. К тому же мои мама и бабушка избаловали меня до крайности.
Я встретил его двадцать пять лет спустя, в пиццерии на Эрлс-Корт-роуд (Earls Court Road), когда в нём, видимо, проснулась совесть и он возжелал «помочь мне». Мы с мамулей прикинули: «А не вытрясти ли нам малость деньжат из этого сукиного сына?». Так что я-таки приплёлся туда на встречу с раскаявшимся гадом — я подозревал, что зря, и был прав.
Я узнал его сразу; он измельчал — я оказался гораздо больше него. Передо мной сидел ссутулившийся доходяга в очках и с лысиной во всю голову.
Думаю, ему было страшно неудобно — бросить в своё время того, кому ты должен был стать кормильцем, и затем не объявляться в течение двадцати пяти лет… неудобно, конечно же. Но гораздо неудобнее было моей матери в одиночку поднимать меня, а также содержать мою бабушку!
Итак, он сказал: «Хоть я и недостойный отец, но хотел бы как-то искупить свою вину и помочь тебе». Ха!
Я сказал: «Хорошо, я облегчу тебе задачу. Я играю в рок-н-ролльной группе и мне нужна кое-какая аппаратура» — усилок у нас снова сгорел — «так что, если ты купишь мне усилитель и пару кабинетов[2], будем считать, что долг погашен, окей?»
Возникла пауза. «Э-э», — сказал он.
Ситуация разыгрывалась явно не по его сценарию.
— Музыкальный бизнес крайне сомнителен, — сказал он. (По слухам, в своё время он был превосходным аккомпаниатором. Но его время прошло.)
— Да, — сказал я, — я знаю, но этим я зарабатываю на жизнь. (Ложь. По крайней мере, в то время!)
— Вообще-то я имел в виду, что оплачу что-нибудь вроде водительских курсов, уроков маркетинга. Я думал, что ты мог бы стать коммерсантом или… — Он умолк.
Остатки моего энтузиазма окончательно испарились.
— Пошёл ты… — сказал я и встал из-за стола. Ему повезло: огромную миротворческую пиццу ещё не принесли, в противном случае эта пицца стала бы его новой шляпой. Я вернулся на улицу безотцовщины. Там не было ни души, и это было на Эрлс-Корт-роуд.
К разговору о двуличных ублюдках — моя группа, Motorhead, в 1991 году была номинирована на Грэмми. Музыкальная индустрия сделала нас, понимаешь, очередными счастливчиками. И вот я погрузился в самолёт в Лос-Анджелесе — до Нью-Йорка путь неблизкий и в моём кармане была пинта виски. «Джек Дэниелс» — я всегда находил, что он помогает мне мыслить трезво. Пока мы выруливали на залитой солнцем взлётной полосе, я отхлебнул глоток и расслабился, весь отдавшись приятным размышлениям.
Вдруг раздался голос: «Отдайте мне эту бутылку!»
Я поднял глаза; бортпроводница с волосами, залитыми лаком, и ртом, больше похожим на очко, повторила: «Отдайте мне эту бутылку!»
Не знаю, что ты, уважаемый читатель, сделал бы на моём месте, но эта грёбаная бутыль была куплена мной за мои деньги. Хрен тебе. И я не замедлил огласить эту информацию. Ответ гласил: «Если вы не отдадите бутылку, я высажу вас из самолёта!»
Это становилось интересным; мы были пятыми в очереди на взлет, уже опаздывали, и эта тупорылая сука собиралась высадить меня из-за одной пинты Джек Дэниелс?
— Хватит цирка, и высаживайте меня из вашего грёбаного самолёта прямо сейчас, — сказал я, или что-то в этом смысле. И можете себе такое представить; эта идиотка так и сделала! Ха-ха-ха-ха-ха!! Из-за неё все опоздали и пропустили пересадку в Нью-Йорке, и всё из-за пинты янтарного эликсира бодрости. Ну и что? Да пошла она на хрен! Вместе с лошадью, на которой приехала! Хотя, если подумать — может, она сама и есть лошадь. Я улетел полтора часа спустя другим рейсом.
Это, конечно, было дурное предзнаменование для предстоящего празднества, и так всё и продолжилось. Когда мы добрались до легендарного Радио Сити[3] (Дома Всех Звёзд, понимаешь!), каждый вырядился пингвином, пытаясь в этих фраках как можно более походить на тех козлов, что крадут наши деньги. Я не ношу фрак, это, понимаете, не для меня. И не думаю, что швейцарам был по душе мой Железный крест.
Так или иначе, будучи выдвинутыми на Грэмми за наш первый для Sony альбом, я, как дурак, полагал, что компания должна быть довольна. Однако, думаю, они этого даже не заметили. Мне до сих пор так и не посчастливилось узреть в оцепенении то величие, что являет собой Томми Моттола[4] — тем вечером он, наверное, был слишком занят, гоняясь за Мерайей Кери по ее гримерке. Я не страдаю избытком амбиций; «Привет!» или «Рад тебя видеть» или даже «Эй, чувак!» было бы вполне достаточно. Но ничего такого. Ни хрена. Пошли они все на хер! Так что я отправился на вечеринку Sire Records. Уж куда лучше. Там и оторвался.
Короче, всех их — на хер!… С лошадьми!
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Козерог (Capricorn)
Я родился в Сток-он-Тренте, на западе Центральной Англии. Сток составляют примерно 6 городов, теснящихся вместе. Барслем (Burslem) был самым грязным, так что я просто не мог здесь не родиться. Этот район называется Potteries (Глиняная посуда), и вся округа была черна от шлака каменного угля, который жгли в печах для производства различных керамических изделий, в том числе знаменитого веджвудского фарфора. Мерзкие кучи шлака усеивали весь ландшафт, куда бы вы ни взглянули, а воздух был грязен от печного дыма.
К тому времени, когда нас бросил мой заблудший папаша, мы, мама, бабушка и я, переехали в Ньюкасл. Newcastle-under-Lyme (Новый-Замок-Под-Песком, вот так), находится недалеко от Стока. Здесь мы жили, пока мне не исполнилось полгода, а потом переехали в Мэйдли (Madeley), в довольно милую деревеньку по соседству. Мы жили на берегу большого пруда — почти озера, — где водились лебеди. Это было красиво, обычно в таких местах живёт элита.
Моя мама с большим трудом пыталась прокормить нас. Сначала она работала медсестрой в туберкулезном диспансере, это была просто ужасная работа, потому что тогда это было сродни работе в палате смертельно больных раком, — так что она, в общем, просто приглядывала за пациентами. И она видела малышей, родившихся в этом туберкулезном диспансере, — должно быть, это действительно было ужасное зрелище. Туберкулез странным образом влияет на хромосомы: дети рождались с какими-то рудиментарными перьями на теле, а один малыш родился с чешуей вместо кожи. В конце концов, она ушла с этой работы и служила библиотекарем, а потом какое-то время вообще не работала. Я не совсем понимал те трудные обстоятельства, в которых она находилась, и был уверен, что с нами все в порядке. Позже она работала за стойкой бара, но это было уже после того, как он вышла замуж за моего отчима.
Я с самого начала столкнулся с проблемами в школе. У меня не было абсолютно никакого взаимопонимания с учителями: они хотели, чтобы я учился, а я учиться не желал. В математике я всегда был полным бездарем. Пробовать научить меня алгебре — всё равно, что говорить со мной на суахили, так что я сразу забросил это дело. Я понял, что не собираюсь становиться математиком, поэтому могу послать всех куда подальше. Я постоянно прогуливал уроки, буквально с самого первого дня в школе.
Я ясно помню первый эпизод моей непростой школьной жизни, это было в начальной школе. Эта глупая женщина хотела научить мальчиков вязанию; не иначе, она была феминисткой. Должно быть, мне было лет семь, так что я не видел в этом никакого смысла. К тому же эта дама была настоящим животным, — ей доставляло удовольствие избивать детей. Я не стал бы вязать, это считалось девчачьим занятием. Мы не могли казаться неженками, понимаете. Феминизация тогда не так была распространена, как сейчас. Я сказал ей, что не стану этого делать, и она меня ударила. Затем я снова ответил ей отказом, и через какое-то время она перестала лупить меня.
Хотя, если честно, я считаю, что телесные наказания в школе непослушному ребёнку идут только на пользу — если, конечно, его не лупят незаслуженно, а лишь за дело. Это, несомненно, сделает его лучше, если только он не чертовски затерроризирован учителем. Я получал нагоняи регулярно: меня били рейсшиной, которая висела рядом с классной доской. Учитель вставал за нашими спинами, и бил этой линейкой нам по затылкам. Позднее учитель физики бил нас ножкой от стула из кабинета химии. Забавно, но я ни разу не получал этой ножкой, потому что знал физику на зубок. Вот таким образом, до самого моего окончания школы, достигалось, так сказать, взаимопонимание.
Если ты получал хорошую затрещину, так что в ухе полчаса звенело и пело, то второй раз ты уже не стал бы творить в классе подобное дерьмо и старался бы прислушиваться к словам учителя. Вот так все и было, в те далёкие времена. Это помогло мне и пошло на пользу целому поколению, потому что, насколько я замечаю, мы куда находчивей, чем поколение нынешнее.
Как бы то ни было, моя мама вновь вышла замуж, когда мне было 10 лет. Его звали Джордж Уиллис (George Willis), и она познакомилась с ним через моего дядю Колина, который был ее единственным братом. Думаю, что они оба были армейскими приятелями, Колин и Джордж. Он был профессиональным футболистом команды Bolton Wanderers, и по его словам, он был «self-made man», человеком, сделавшим карьеру самостоятельно, ставшим хозяином собственного заводика, который выпускал пластмассовые подставки для обуви, выставляемой в магазинных витринах. Через 3 месяца после того, как моя мама вышла за него, его заводик разорился. Джорджа было просто много. Он был весёлым малым: его постоянно ловили за продажу стиральных машин и холодильников, ворованных из грузовиков, но он никогда не признавался в этом. Обычно он говорил: «Мне надо, понимаешь, уехать на месяцок по делам, дорогая», и исчезал, и попадал на 30 дней за решетку. Какое-то время мы не догадывались об этом, а он все время выпутывался из таких историй.
С ним, конечно же, появилось два ребенка от его предыдущего брака — Патриция и Тони. Я был самым маленьким из трех детей, и меня постоянно задирала эта здоровая, вновь приобретенная родня. С отчимом у меня сложились очень сложные отношения, потому что я был единственным, как считала моя мать, ребенком. За меня она дралась, как дикая бентамка, так что ему приходилось не сладко. Патриция очень хотела работать в государственном казначействе, и, в конце концов, ее мечта осуществилась. Тони живет в Мельбурне, Австралия, руководит отделом компании, производящей пластмассу, (а я и не знал, что пластмасса передается по наследству!) Лет десять он работал на торговом флоте и не писал нам почти 20 лет. Мой отчим думал, что он умер.
Когда моя мама и мой отчим поженились, мы переехали в его дом в Бенличе (Benllech), морской курорт в Англси (Anglesey). Примерно в это время я и получил свое прозвище — Лемми — и все из-за Уэльса, я уверен. Я учился в школе с дурной репутацией и был единственным английским пареньком среди семи сотен валлийцев — на мою радость и выгоду, верно? Так что Лемми я стал примерно с десятилетнего возраста. Я не всегда носил усы… они появились у меня только в одиннадцать.
А развлекаться я умел. Я воровал гелигнит и реконструировал побережье Англси. Там находилась строительная компания, которая ремонтировала всю дренажную систему в округе. Они могли работать только летом, потому что потом наступали ужасные холода. Таким образом они сворачивали работы в сентябре-октябре и хранили все свои запасы в вагончиках. И где-то в конце октября, начале ноября, я и несколько моих друзей взламывали эти самые вагончики. Надо сказать, если ты пацан десяти—одиннадцати лет, то, боже правый, для тебя это настоящее сокровище! Мы находили каски и все остальное, гелигнит, детонаторы, бикфордовы шнуры и прочее замечательное дерьмо. Мы подсоединяли запал к детонатору и запихивали в гелигнит. Потом выкапывали ямку в песке на пляже, закладывали туда все это добро и засыпали песком. Сверху на груду песка мы клали большой камень, поджигали бикфордов шнур и неслись прочь, как обосранные. И БА-БАХ! — каменюка взлетал на 50 футов вверх. Вот это была развлекуха! А потом я наблюдал, как целые толпы стояли там под дождем, смотрели на разрушения и перешёптывались: «Как ты думаешь, что это?». «Понятия не имею, — может марсиане?». Не представляю, что там думал наш деревенский коп, когда слышал весь этот ужасающий грохот, прибегал на пляж, а там полскалы съехало в море! Под конец наших развлечений побережье было перепахано на две мили. Такое невинное развлечение, верно? До какого только говна не додумываются школьники, но в конце то концов, почему бы и нет? Это их задача, не так ли, — раздражать своих предков, и пусть те несут свой родительский крест; иначе зачем они нужны?
Конечно, это были простые развлечения по сравнению с моим растущим интересом к противоположному полу. Нельзя забывать, что тогда, в 50-х, еще не было ни «Playboy» ни «Penthouse». Тогда были одни журналы с фотками — нудисты играют в теннис — журнал «Здоровье и Эффективность» и подобное говно. Что это был за ужасный мир, эти 50-е! А народ называет это «веком невинности». Хренотень — попробуйте, поживите в таком вот веке!
Мое сексуальное образование началось, когда я был ещё очень молод. Моя мать привела домой приблизительно трех дядей прежде, чем мы выбрали того, который стал Папой. Но проблем со мной не было — я понимал, что она одинока, и работает весь день, чтобы кормить меня и мою бабулю, так что я не возражал, чтобы пораньше ложиться спать.
Взрослея в сельском районе, всегда можно было видеть парочки, направляющиеся куда-нибудь в поле. Плюс всегда были автомобили с запотевшими, конечно, окнами — можно было рассмотреть обнаженную ногу или грудь, когда парочка перебиралась с переднего сиденья на заднее. В те дни была мода на эти юбки с ещё парой нижних, разлетавшихся во время джайва — я много танцевал тогда. Я бросил танцы, когда в моду вошёл твист; он раздражал меня — невозможно было касаться женщины! Кому это надо, когда вы только-только начали испытывать юношескую страсть? Я должен был чувствовать близость и тепло; непосредственно осязать, преодолевать, давать и получать, и ощупывать, и всё в этом духе, понимаешь!
Так вот, когда мне стало четырнадцать и я работал в школе верховой езды, меня действительно обуяла страсть к женщинам всех форм, размеров, возрастов, цветов, кредо и политических убеждений. Весь Манчестер и весь Ливерпуль каждое лето съезжались в наш небольшой курортный городок. Студенты колледжей в каникулы выбирались покататься на лошадях в нашей школе. И девчонки-скауты приезжали каждый год, целыми группами, со всеми их палатками и рюкзаками. И было всего две начальницы скаутов, чтобы присматривать за всеми ними — ха! Кого они пытались обмануть? Мы добрались бы до этих цыпочек, даже если бы для этого пришлось добывать акваланги. И девчонки явно хотели того же самого. И мы, и они, мы все стремились учиться, и, между нами, мы научились. Поверьте мне, мы узнали все тонкости этого дела.
Я стал работать в школе верховой езды, потому что любил лошадей. И до сих пор люблю. Мы хорошо проводили время там, потому что лошади раскрепощают женщин. От лошадей исходит сексуальная сила. Женщинам нравится ездить на лошади без седла, и это не потому, что им так удобней. Думаю, что некую особенность даёт ощущение своей кожей тела животного. В седле, особенно английском, этого не почувствовать. Прибавьте к этому то, что они чертовски сильны. Лошадь легко может искалечить вас или даже убить, но не делает этого, потому что, как правило, они — не агрессивные животные. Они признают вас. Думаю, женщинам особенно нравится в лошадях то, что такие сильные создания беспрекословно подчиняются им, или, по крайней мере, не слишком пытаются отстаивать свои права. В это не очень верится, но это так.
В Энн я был влюблён. Она была старше меня на пять лет, что в этом возрасте является непреодолимым препятствием. Но я до сих пор помню, как она выглядела — очень высокая; ноги настолько длинные, что это показалось бы чрезмерным, но она была очень хороша. Она ходила с таким перезрелым уродом, что я не мог понять этого. Я застал их однажды трахающимися в сарае, и ушёл оттуда на цыпочках, повторяя про себя: «Боже мой!». Но самая забавная история, касающаяся этих юных туристок, случилась с моим другом по имени Томми Ли.
У Томми была только одна рука — он был электриком, однажды сунул палец куда не следовало, и удар током буквально сжёг его руку до бицепса. Пришлось удалить её до самого плеча. Этот несчастный случай здорово изменил его; частенько он слышал одному ему ведомые голоса. В общем, у него был протез с черной перчаткой на нём, который он прицеплял к поясу или вставлял в карман. И вот однажды ночью мы с ним прокрались к девчонкам. Мы проползли под изгородью и через скалы…, когда вам четырнадцать, это не преграда, не так ли? Для такого дела всё можно преодолеть. Наконец мы добрались до цели, и я забрался в палатку к своей подружке, и Томми — в другую палатку к своей. И вот в тишине только кровати скрипят. Вероятно, я на некоторое время потерял ощущение реальности, как бывает, когда удовольствие особенно острое (именно поэтому я продолжаю заниматься этим!), поэтому был особенно поражён внезапным шумом.
«[Бам!] Ай! [Бам!] Ай! [Бам!] Ай! [Бам!] Ай!», я откинул полу палатки и увидел, что Томми, голый, словно маньяк, с одеждой в единственной руке, скачками удирает прочь. А за ним несётся разъяренная начальница скаутов и дубасит его на голове его же собственной рукой! Я так смеялся, что меня тоже поймали! Я не мог не то что сбежать, — не мог двинуться с места и был совершенно беспомощен. Это было одно из самых смешных зрелищ, которые я когда-либо видел в своей жизни.
Мое открытие секса началось раньше открытия рок-н-ролла, потому что вы должны понять: первые десять лет моей жизни рок-н-ролл вообще не существовал. Были Франк Синатра и Розмари Клуни (Rosemary Clooney), и «How Much Is that Doggie in the Window?» — которая находилась на вершине хит-парадов много месяцев подряд! Я непосредственно наблюдал рождение рок-н-ролла. Сначала я услышал Билла Хэйли (Bill Haley), кажется — «Razzle Dazzle». Потом были «Rock Around the Clock» и «See You Later Alligator». The Comets были на самом деле очень плохой группой, но они были единственными в то время. И ещё (правда, в Уэльсе это было сложно) можно было слушать Радио-Люксембург. Волна постоянно уходила, и приходилось постоянно крутить настройку. Исполнителя объявляли только один раз, в начале, поэтому, если вы ловили песню посередине, имени его было уже не узнать. Порой для этого потом требовались месяцы. Например, «What Do You Want to Make Those Eyes at Me For?» Эмиля Форда (Emile Ford) и Checkmates. (Старикан, исчезнувший бесследно. У Эмиля Форда и Checkmates было пять хитов в Англии. Он был очень популярен, но вдруг разразился скандал — он был пойман на том, что требовал деньги за автограф, и это уничтожило его. Checkmates некоторое время ещё пытались что-то делать, но безуспешно.)
Тогда, чтобы купить пластинку, надо было заказывать её, и ждать месяц, пока она придёт. Самый первый купленный мной сингл, на 78 оборотов, был Томми Стил (Tommy Steele), британский ответ на Элвиса Пресли, затем — «Peggy Sue», Бадди Холли (Buddy Holly). Мой первый альбом был The Buddy Holly Story, который появился у меня уже после того, как Бадди Холли погиб. Я видел его выступление в New Brighton Tower. Заметьте, это говорит о вашем возрасте, — я видел Бадди Холли живого! Так что, должен сказать, чистота моего стиля безупречна!
Это было задолго до того, как я купил свою первую пластинку Элвиса Пресли — насколько я помню, «Don’t Be Cruel». Он выглядел великолепно, он действительно был неподражаем, но я думал, что он был менее значителен, чем Бадди Холли и Литтл Ричард (Little Richard). Проблема была в том, что у него были действительно неважные Б-стороны синглов. Видите ли, альбомы в те дни отличались от нынешних: альбом мог быть сборником последних шести сингловых хитов и их Б-сторон. Так что половина альбомов Элвиса была ерундой. Он начал выпускать хорошие Б-стороны только с «I Beg of You». Насколько я мог слышать, Бадди Холли никогда не делал проходных вещей. Эдди Кокран (Eddie Cochran) тоже был моим идолом. Он работал в студии в Голливуде и если кто-то заканчивал запись на час раньше, он не терял времени даром и быстро записывался сам. Обычно он записывал только свой собственный материал. Он первым начал делать это — очень находчивый парень. Я, насколько помню, видел его во время второй половины его турне по Великобритании, после чего он погиб в аварии под Бристолем. И я помню, насколько был этим подавлен. Это было большой трагедией для рок-н-ролла. Он и Холли, именно они вдохновили меня взять в руки гитару.
Я решил научиться играть на гитаре только отчасти из-за музыки — девчонки, по крайней мере на шестьдесят процентов, были причиной того, почему я захотел играть. В конце учебного года я вдруг обнаружил, что гитара притягивает девчонок, словно магнит. Мы бездельничали в классе через неделю после сдачи экзаменов, и один малый притащил этот инструмент. Играть он не умел, но немедленно был окружен девушками. Я подумал, «Ага, вот оно что!» У нас дома на стене висела старая гавайская гитара — мама немного играла, когда была ребёнком, а ее брат играл на банджо. Гавайская гитара была очень популярна незадолго до того: у неё были полированные металлические части, плоский гриф и высокие лады. Она была украшена перламутровой инкрустацией и выглядела просто шикарно. На моё счастье очень немногие в 1957 имели дома гитару.
Так что я приволок этот дьявольский предмет в класс. Я тоже не умел играть, но немедленно оказался в женском окружении. Это сработало мгновенно! Это была единственная вещь в моей жизни, которая сработала так быстро. С тех пор путь мой был предначертан. В итоге, поскольку девочки ждали этого от меня, я стал самостоятельно учиться играть, что было довольно мучительно на гавайской гитаре с её высоко поднятыми струнами.
Когда мне было пятнадцать, мы с классом ездили в Париж, и я выучил «Rock Around the Clock». Однажды ночью я играл эту песню в течение трех часов, несмотря на то, что накануне сильно порезал указательный палец своим вдруг забарахлившим выкидным ножом. Я истекал кровью, играя на гитаре, и девочки посчитали, что это круче некуда. Знаете, в племени Сиу были воины, выходящие один на один с медведем и убивающие его голыми руками. Видимо, я был не менее крут!
Дома мои мать и отчим знали совершенно точно, на что я способен. Это было вполне очевидно — они постоянно видели вереницы моих подружек. Гараж был преобразован в жилую комнату, где, собственно, я жил и принимал девочек. Мой отчим имел обыкновение входить и заставать нас в самый интересный момент. Он ловил меня так часто, что это становилось глупо; думаю, он просто подглядывал.
— Тебе известно, что ты на девке? — кричал он.
— Да, я на этой чёртовой девке! — отвечал я. — Так как ты, говоришь, это делаешь?
Вскоре после той парижской поездки меня выгнали из школы. С двумя из моих друзей мы решили сбежать на денёк с уроков и отправились на поезде на другую сторону острова, а вечером возвратились на автобусе домой. Но поскольку всё не может быть слишком удачно, несколько ублюдков из другого класса видели нас на платформе. А стукач всегда найдётся, не так ли? Так что я оказался перед директором школы. Этот бездельник был настоящим идиотом. Думаю, что он стал директором школы, потому что был слишком стар для судьи. В течение двух гребаных недель он каждый день на переменах и в обед имел меня в своём кабинете, пытаясь сломать.
— Вы были замечены двумя заслуживающими доверия мальчиками при отправлении поезда, — сказал он мне.
— Это был не я, сэр, — отбрыкивался я. — Меня там никогда не было.
Именно тогда я учился лгать. Обратная сторона дисциплины учит лгать, потому что если не соврёшь, то тебе не поздоровится. Так или иначе, если наполовину сократить эту длинную историю, он собрался подвергнуть меня палочным ударам по рукам. Пара ударов по каждой руке. Напомню, это было как раз после того несчастного случая с выкидным ножом в Париже. Требовалось время для заживления раны. Чтобы вы знали, кровь из этой раны при каждом ударе сердца толчками била через всю комнату! Я пинту, должно быть, потерял тогда. Поэтому я сказал директору школы, что недавно чуть не лишился пальца из-за травмы.
Но нет, это не произвело на него никакого впечатления. Он с безразличным видом положил мою руку на стол, и — раз! — кровь опять хлынула во все стороны. И, как будто ничего не случилось, он сказал: «Поднимите другую руку».
«Ну ты ублюдок!», подумал я. Когда трость снова опустилась на мою руку, я выхватил её и ударил ей его по голове.
— Я полагаю, вы понимаете; мы больше не нуждаемся в вашем присутствии здесь, — разъярился он.
— Я и сам не вернусь, — сказал я ему, и с этими словами вышел за дверь.
Он сдержал слово; я был отчислен, и они больше не вспоминали обо мне. Всё равно, оставалось всего полгода до окончания школы. Я ничего не сказал моим родителям: как обычно, утром я уходил в школу, а вечером возвращался домой. Только школа эта была школой верховой езды, и я занимался там на берегу с лошадьми, и в конечном счете дождался нескольких вакансий. Одно занятие было — красить дома с этим лихим парнишей, мистером Браунсуордом (вот фамилия для гомосека, просто совершенная[5]!) Ничего, он все равно никогда не обращал на меня внимания. Он положил глаз на моего друга-красавца, Колина Первиса, чему я и был очень рад. Я его постоянно подставлял: «Колин будет красить здесь и здесь, мистер Браунсуорд. А я пойду наверх, хорошо?». «Скотина!» — бормотал Колин про себя.
Потом мы уехали с острова на ферму в Конви, на побережье Уэлльса, в горах. Там я учился быть один и не возражал против этого. Я обычно бродил по полям с овчарками. Я до сих пор действительно не против побыть один. Людям кажется, что это неестественно, но я думаю, что это очень здорово.
К тому времени мой отчим устроил меня на фабрику, которая делала стиральные машины Hotpoint. Каждый работник отвечал только за свою часть сборки. Я был одним из первых на конвейере: мне полагалось взять четыре маленьких медных гайки и навинтить их на деталь, после чего машина опускалась и скрепляла края её поперёк друг друга. Затем я снимал эту деталь и бросал в огромный ящик. Надо было сделать 15 000 штук, и когда я справлялся с этим количеством и чувствовал, что совершил настоящий подвиг, приходили рабочие, забирали их и оставляли пустую корзину. Человек не может делать это и не отупеть. Это невозможно — такая работа способна оболванить кого угодно. Я не знаю, как те люди работали там. Я так думаю, что, выполняя свои обязанности, они отключали свои мозги, чтобы не повредить их.
Всем моим знакомым, кто уехал оттуда в поисках лучшей доли, пришлось вернуться. У меня были другие планы относительно моей жизни. Так что я отращивал волосы, пока меня не уволили с фабрики. Ну и хорошо. Я предпочел бы голодать до самой смерти, чем вернуться. Мне очень повезло, что удача не оставила меня, и я этого избежал.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Быстрый и свободный (Fast and loose)
Я нуждался в компаньоне, и он тут же нашёлся, — парень по имени Минг; так звали императора в фильме «Флэш Гордон». У Минга были длинные волосы и длинные, упавшие духом усы. Мы начали болтаться по кафе и танцплощадкам, снимать чужих девчонок и нагонять на всех ужас.
Очень быстро нам показалось, что мы должны принимать наркотики (о которых до того ничего не знали), так что мы связались с моим другом еще со времен Англси, с Робби Уотсоном из Beaumaris (помимо него, местечко было также известно своим хорошо сохранившимся замком). Робби жил в Манчестере и у него были очень длинные волосы, что для нас было важно тогда. Мы начали покуривать травку, а потом, однажды ночью, в «Венеции», кафе в Ландудно, Роб дал мне ампулу «спида» — метиламфетамина гидрохлорида — с черепушкой и перекрещенными костями на ней. Это дело нужно было принимать внутривенно.
Я никогда не любил что бы то ни было вкалывать себе, и до сих пор не люблю. Это затягивает. Я видел, до чего могут дойти люди из-за иглы. Роб сидел на игле и настойчиво советовал мне попробовать. Но я добавил наркотик в чашку с чем-то — с шоколадом, помнится, — и выпил.
В том кафе за стойкой стояла совсем зелёная девчонка, и я после этого часов пять безостановочно втирал ей что-то. Временами поворачивался к Робби заявить, что меня не цепляет, и снова донимал несчастную, которая была уже в каком-то алфавитном шоке от моего бормотания — а мне было по кайфу, я чувствовал себя, понимаешь, Королем Мира! Никаких проблем! (Кстати, Робби Уотсон, который долго был моим лучшим другом, и отличался блестящим, с ледяным сарказмом, чувством юмора, умер в 20 лет; игла — это слишком серьёзно. Есть ещё вопросы?) Но вернемся ко мне и Мингу, или к Мингу и ко мне!
Мне было шестнадцать, когда мы с Мингом уехали из Уэльса и направились на восток, в Манчестер. Вообще-то мы преследовали пару девчонок, с которыми познакомились, когда они были на каникулах в Колвин Бэй (Colwyn Bay). Мы собирались жениться на них и прочая чушь. Конечно, все закончилось постелью, как обычно. Могу вам гарантировать — они только выиграли оттого, что мы не женились на них.
Я не помню, как звали подружку Минга, но мою звали Кэти. Она была замечательной девчонкой в свои пятнадцать лет; любопытные, восторженные пятнадцать. И вот, когда они вернулись в Стокпорт (Stockport), Минг и я приехали к ним. Мы сняли квартиру на Итон-Мур-роуд (Heaton Moor Road), и знакомились с разными людьми, и если им негде было остановиться, мы позволяли им спать на полу, на диване или еще где-нибудь, и через месяц в одной комнате уже ютилось 36 человек! Я запомнил только Моисея (на которого он был очень похож, если верить всем этим фильмам Чарлтона Хестона (Charlton Heston)). Потом Кэти забеременела…, она, конечно, была замечательной, но ей тоже было всего пятнадцать, — это, между прочим, статья! Ее отец писал письма моему отчиму, в которых называл меня ссыльным Уэльсским битником. Вдвоём они подготовили одно из «удобных» решений, и ребенок, Скен, был усыновлен при рождении. Я помню, как Кэти сдавала школьные экзамены прямо в роддоме, и я навещал ее. Она очень располнела, и обычно я вываливался из автобуса и со смехом кричал — «Привет, толстуха!» И она тоже задорно смеялась. Она была потрясающей девчонкой, моей первой любовью. С тех пор я больше не видел Кэти, не знаю почему. Интересно, что она связалась со мной два или три года тому назад, как раз во время работы над этой книгой… Она сказала, что нашла Скена, но я не стану вдаваться здесь в подробности — пускай у него будет своя жизнь.
Что касается нашей жилищной ситуации, мы (и эти тридцать шесть соседей по комнате) конечно же, быстро оказались на улице, — наверное, домовладелец задался вопросом, почему ему пришёл счет за газ на 200 фунтов. С тех пор как Минг, Бесстрашный Авантюрист, вернулся в Уэльс (чтобы в конце концов стать клерком в министерстве социального обеспечения — в чём, как вы говорите, есть великий пример и смысл жизни…), я снова остался один.
Все то время, пока я общался с Кэти, и еще пару лет после, я был «ночлежником», как тогда говорили. В то время в стране это было распространено среди подростков. Мы все носили американские армейские куртки, водонепроницаемые, с двойной подкладкой. Такие вещи очень дёшево можно было купить в «секонд хэнде», и каждый «ночлежник» должен был иметь такую, чтобы написать на куртке фломастером имена своих приятелей и всю её покрыть этими странными автографами. Мы ездили автостопом по всей стране, ночевали у знакомых девчонок или в вагонах на железнодорожных тупиках, или снимали какие-то углы у симпатизировавших нам местных женщин. Тогда считалось крутым; «быть в бегах». Это было время Боба Дилана, с гитарой и спальным мешком за спиной. Многим девчонкам нравится кочевая жизнь. Это — традиция, если задуматься: цирк, армия, пираты, гастролирующие рок-группы — девчонки всегда ищут это. Я думаю, что женщины видят нечто романтичное в таком типе, который нынче здесь, а завтра там. Мне такое тоже нравится, — да и что мне остаётся, если я такой тип и есть? Начало 60-х, какое замечательное время! Мы отращивали волосы до задницы, бездельничали, и жили за счет женщин везде, где оказывались. Девчонки обычно воровали еду из родительских холодильников, чтобы кормить нас — как будто подкармливали беглого каторжника. Им нравилась драматичность подобной ситуации, а нам нравилось есть.
Однако, не все было столь безоблачно и весело. Иногда, когда я ездил автостопом, парни останавливали свои грузовики, выходили и лупили меня. Или можно было оказаться в кабине с каким-нибудь огромным педиком, водителем грузовика.
— Привет, сынок. Куда направляешься?
— В Манчестер.
— Манчестер, отлично. А как насчёт отсосать у тебя?
— Тогда мне здесь выходить.
Квартира в Итон-Мур, думаю, была предтечей коммуны. Если вы трахали какую-нибудь подружку, это был полный кошмар. Вас окружали во тьме глаза величиной с блюдце, и вы понимали, что в темноте их зрение лишь обостряется! Тогда трахаться было куда веселее — тогда не было всех тех ужасов, которые теперь неотделимы от секса. А ведь секс должен радовать и не быть всем этим позором — «О, у тебя только одно на уме!» Разумеется — да, а разве ты сама этого не хочешь?! Если секс уже не в радость, — ради бога, завязывайте с этим делом.
Мы все ходили попрошайничать на Мерси-сквер (Mersey Square) и потом делились всем, что удавалось добыть. По-моему, мы питались одними консервами «Ambrosia Creamed Rice». Обычно наливали их в банку из-под пива и потягивали из банки. Это был большой деликатес для нас в то время, особенно, если охладить. Наверное, именно тогда я и привык к холодной пище, и до сих пор так ем — я могу есть холодный бифштекс, холодное спагетти, даже холодное французское жаркое, а это требует усилий! Мне только необходимо, чтобы всё было хорошенько посолено.
Манчестер расположен в нескольких милях от Ливерпуля, и в начале 60-х в этих городах рождалась невероятная музыка. Через оба города протекает река Мерси, поэтому местная музыкальная сцена называлась Merseybeat, «ритм Мерси». Там была даже очень известная по тем временам группа Merseybeats, а также Mersey Squares, по названию места, куда мы ходили попрошайничать. Там выступали сотни групп из Манчестера и Ливерпуля, и все они играли стандартный набор из двадцати песен — «Some Other Guy», «Fortune Teller», «Ain't Nothing Shaking but the Leaves on the Trees», «Shake Sherry Shake», «Do You Love Me»… Все группы, игравшие в период с 1961 по 1963, были кавер-группами[6], в том числе и Beatles.
Было большое соперничество между группами из-за того, знали вы первого исполнителя песни или нет. Например, команда, выступающая первой, объявляет: «А теперь мы сыграем «Гадалку» группы Merseybeats!», а потом выходят Merseybeats: «Послушайте «Гадалку» Бенни Спеллмана (Benny Spellman)!». Разумеется, подобные несуразицы быстро заканчивались; ведь таким образом все узнавали истину.
Также группы частенько брали старые песни и играли их в рок-н-ролльной обработке. Помню, Rory Storm and the Hurricanes переделали песню «Beautiful Dreamer'», а Big Three попытались переработать «Zip-A-Dee-Doo-Dah»!
Это было уникальное время существования просто потрясающих групп. Одной из таких групп были Johnny Kidd and the Pirates. Джонни Кидд носил повязку на глазу, тельняшку и пиратские сапоги. Иногда он надевал белую рубашку с пышными рукавами, — крутой прикид. У Пиратов был первый стробоскоп, который я когда-либо видел. Создал его их роуди[7] путем простого эксперимента; он стоял у главного светового щитка клуба и очень быстро включал и выключал свет. На гитаре у них играл неподражаемый Мик Грин (Mick Green), я носил его гитары, чтобы нахаляву ходить на концерты. Спустя много лет я записал пластинку с Миком. Тогда такие одиночки, как он, не имели никакого веса на сцене. Эрику Клэптону повезло — имидж одиночки работал на него и люди хотели его слышать. Но все остальные публику не интересовали!
Другой классной группой были The Birds — совершенно не похожие на американских Byrds, которые появились примерно тогда же. В этих Birds играл Ронни Вуд (Ronnie Wood), который позже стал гитаристом The Rolling Stones. The Birds были волшебным коллективом, просто супер, во многом опережающим свое время. Они выпустили всего три сингла и распались. Я ездил за ними повсюду, даже спал в их фургоне. Группа, в которой я тогда играл — Motown Sect, о которой ещё расскажу подробней, — имела честь выступать с ними на одной сцене. Я до сих пор помню состав The Birds: певец Али МакКензи (Ali McKenzie), гитаристы Рон и Тони Манро (Ron и Tony Munroe), Пит МакДэниелс (Pete McDaniels) на барабанах и Ким Гарднер (Kim Gardner) на басу. Сейчас Ким является владельцем паба-ресторана в Голливуде под названием «Cat and the Fiddle» (Кот и Скрипка). Он был замечательным басистом, но вряд ли до сих пор играет. The Birds были группой красавцев, а Ронни, особенно тогда, был очень харизматичным парнем. Обычно он носил коричневый костюм «в елочку», двухцветные ботинки, и играл на белом Телекастере — что называется «самый писк». Они походили на длинноволосых модов, что мне нравилось, потому что сам я никогда не стригся.
Видите ли, Англия всегда была очень «модной» страной. Модные новинки появлялись и исчезали на глазах. Парни из течения «модов» были очень странными типами, по крайней мере для меня. У них были короткие волосы, зачесанные на одну сторону — как у Джона Кеннеди, но с петушиным коком. Они носили брюки из тонкого блестящего материала, жакеты тропического стиля и двухцветные ботинки. Они были очень похожи на американских Beach Boys, но у нас не было серфинга. Применительно к Англии, это был скорее стиль парней из центра города. И моды также подкрашивали глаза, особенно парни. Мне, как и большинству, они не нравились, но ретроспективно, они были ничем не хуже нас. Я хочу сказать, что мы считали их маменькиными сынками, а они нас молокососами — и знаете, и те, и другие были правы.
Я познакомился со многими великими музыкантами на заре их карьеры. Джон Лорд (Jon Lord) был один из них. Он просто совершенный музыкант.
Позднее он играл в Deep Purple, Whitesnake и Rainbow, но когда я встретил его, он играл в составе The Artwoods, лидером которых, как ни странно, был Арт Вуд (Art Wood)! И что еще забавней — Арт Вуд был братом Рона Вуда, и на этом стоит остановиться подробней.
На набережной в Ландудно находилась огромная, великолепная забегаловка под названием «Вашингтон», а в танцзале на втором этаже проводились рок-концерты. Потом там начали устраивать джазовые и блюзовые вечера. Туда приглашали Грэма Бонда (Graham Bond) с Джинджером Бэйкером (Ginger Baker) и Диком Хексталлом-Смитом (Dick Heckstall-Smith) (они играли в Downliners Sect), джазмена Алана Скидмора (Alan Skidmore) и однажды позвали тех самых The Artwoods.
И вот я тусовался в этом месте, пялился на экзотическую аппаратуру и наблюдал за их игрой — неплохо, — думал я со своей колокольни, высокомерный критик с севера Уэльса! После концерта я поговорил с Джоном Лордом, и они предложили мне вернуться с ними в Колвин Бэй. Я уверен, что Джон до сих пор жалеет об этом! Он, как дурак, дал мне свой адрес на Уест Дрейтон (West Drayton) под Лондоном, и где-то недельки через три я отправился туда. Я думал, что такая супер-пупер звезда должна жить в огромном особняке, и, если повезёт, он разрешит мне спать в комнате прислуги и познакомит с другими супер-пупер звездами, которые помогут мне в карьере, и т. д.
Увы, мечты разбились. Оказалось, по этому адресу находится муниципальный дом. Я добрался туда около трёх утра и начал греметь дверным кольцом и трезвонить колокольчиком.
Дверь открыла милая старая леди: «Да? Кто там?».
— Это я, — сказал я, — гм, Лемми из Северного Уэльса.
— Да?
— Джон Лорд должен помнить меня. Он дал мне этот адрес.
— О, нет, дорогой, он находится на гастролях в Дании!
Почему я не принял это во внимание? Я был молод и глух, наверное.
— Ах… — сказал я.
Она смотрела на меня. Я смотрел на нее.
— Гм, — сказал я. Пауза затягивалась.
И тогда она сказала то, за что я вечно буду ей благодарен. Вот что она сказала: «Ну, хорошо, не бери в голову, дорогой, ты можешь переночевать на кушетке, увидимся утром». Где сейчас встретишь такое в нашем Прекрасном-Новом-Мире?
Утром я проснулся и увидел нависших надо мной Рона Вуда и трёх его друзей: «Эй, ты что тут делаешь на диване моей мамы, а?». Так что это была госпожа Вуд, мать Рона и Арта, а Джон жил у них в доме. Как вам такое совпадение, а? Вечером я пошел на концерт Birds, а потом отправился в Санбери-на-Темзе (Sunbury-on-Thames), но об этом — в своё время.
В те времена самой впечатляющей группой, без сомнения, были Битлз. Они были лучшей группой в мире. И уже никогда не будет ничего подобного Битлз, и нужно было действительно быть там, чтобы понять, о чём я говорю. Сегодня молодое поколение думает, что Битлз были всего лишь группой, но все куда сложнее. Они были величайшим явлением во всем мире. Они изменили жизнь всех людей, даже политиков. Лондонская газета Daily Mirror выделила целую страницу для того, чтобы день за днём рассказывать о том, что они делают. Только вообразите: большая национальная гребаная газета каждый день посвящает страницу музыкальной группе! Их влияние было безграничным.
Битлз совершили революцию в рок-н-ролле и превратились в законодателей мировой моды. Теперь это кажется смешным, но для того времени они носили очень длинные волосы. Я помню, как я думал: «Ничего себе! Как может парень носить такие длинные волосы?». На самом деле у них были зачесанные на лоб челки, а сами волосы едва спускались на воротник. Тогда мы все поголовно носили челки — еще до Битлз, это были «утиные хвосты» а ля Элвис.
Мне повезло видеть их выступления в ливерпульском клубе «Пещера» (Cavern) еще в самом начале их карьеры. Они были забавны, на сцене жевали булочки с сыром и постоянно хохмили. Они были веселыми парнями. Они вполне могли бы сделать карьеру комиков. И они играли на странных гитарах, которые никто из нас прежде не видел. У Джона был Рикенбекер (Rickenbacker), у Пола — этот бас в форме скрипки. Мы все тогда играли на Стратокастерах; я хочу сказать, что тогда Страт был для музыканта пределом желаний, а Гибсонов (Gibson) вообще ни у кого не было. А Джордж, я уверен, играл на модели Hofner Futurama, храни его Господь. Позже у него было несколько гитар Gretsch. Всё это было что-то! Эти поразительные парни с длинными волосами и забавными гитарами, и они позировали в рубашках с расстёгнутыми манжетами! А все остальные носили эти ужасные, строгие костюмы, замуровывая себя в удушающие итальянские жакеты на десяти пуговицах. Так что такая мода была настоящим откровением.
К тому же Битлз были крутыми парнями. Брайан Эпстайн (Brian Epstein) пригладил их для массового потребления, но они были далеко не слюнтяи. Они были из Ливерпуля, который, как Гамбург или Норфолк, штат Вирджиния, был крутым портовым городом, где все эти докеры и моряки могли в любой момент отделать любого, кто вздумает игриво подмигнуть им. А Ринго был родом из квартала Дингл (Dingle) — этакий гребаный Бронкс. The Rolling Stones были маменькиными сынками — они все учились в колледжах в предместьях Лондона. Жизнь впроголодь в Лондоне не испугала их, но это был их выбор, — взамен они получали столь необходимую рокерам ауру нереспектабельности. Мне нравились The Stones, но они никогда не были на одном уровне с Битлз — ни по части юмора, ни по части оригинальности, песен или шоу. Их главным козырем был танцующий Мик Джаггер. Если честно, The Stones записывали замечательные пластинки, но всегда были дерьмом на сцене, в то время как Битлз по-настоящему цепляли.
Я помню один концерт Битлз в «Пещере». Это выступление состоялось сразу же после того, как Брайан Эпстайн стал их менеджером. Все в Ливерпуле знали о том, что Эпстайн голубой, и какой-то пацан из зала крикнул: «Джон Леннон — гребаный педрила!» И Джон — который никогда не носил очки на сцене — снял с себя гитару, спустился в толпу и крикнул: «Кто это сказал?», на что этот парень ответил: «Ну я, мать твою». Джон подошел к нему и Ба-Бах! продемонстрировал ему «ливерпульский поцелуй», врезав ему — дважды! Парень упал, весь в крови, соплях и зубах. Затем Джон вернулся на сцену.
— Кто-нибудь ещё? — спросил он. Тишина. — Ну, хорошо. А теперь "Some Other Guy".
Битлз открыли двери для всех местных групп. В Сиэтле, в начале девяностых, было точно так же — фирмы звукозаписи налетели со всех сторон и хватали всё, что подвернётся. Oriole Records организовали прослушивание прямо в танцзале, и это длилось три дня. Они установили кое-какую аппаратуру и там собралось около семидесяти групп. Каждая команда сыграла по песне, и лейбл подписал примерно половину из них.
Эпстайн работал и с другими группами помимо Битлз. Одними из немногих, так и не добившихся успеха, были The Big Three. Джонни Густафсон (Johnny Gustafson), который потом работал в Quatermass, Andromeda, и затем в Merseybeats, играл на басу. У этой группы был потрясающий гитарист, Брайан «Griff» Гриффитс (Brian Griffiths), у которого была старая потрепанная Hofner Colorama — ужасная, раздолбанная гитара с грифом, похожим на ствол дерева, но играл он просто невероятно. А барабанщик Джонни Хатчинсон (Johnny Hutchinson) был лидер-певцом, что по тем временам было просто неслыханно — поющий барабанщик! Они были превосходной ритм-энд-блюзовой группой, но были обескровлены бизнесом. Группа выпустила одну пластинку, которой они были довольны, но запись прошла незамеченной, после этого они записали две песни Митча Марри (Mitch Murray) — он написал множество этих приторных поп-песенок (среди прочих «How Do You Do It?» для группы Gerry and the Pacemakers). Этот сингл тоже ждал полный провал, и Эпстайн отказался от них. И очень жаль, — они были замечательной группой.
Парни во всех этих командах были моими ровесниками — может, самую малость старше меня. И, конечно, я сам постоянно играл в группах. Не сомневаюсь, что вы задаётесь вопросом, когда же я расскажу об этом. Еще в Уэльсе я уже играл в местной команде, но в те времена собрать группу было очень нелегко. Для начала просто невозможно было достать аппаратуру. Какой бы чувак не собирался играть в вашей команде на басу, главным было, есть у него инструмент или нет, а уж потом, насколько он хороший музыкант. А если у него еще имелся и усилитель, то он зачислялся в группу автоматически. Инструменты и аппаратура были, как правило, самым примитивным дерьмом. Я был счастлив, имея гитару Hofner Club 50. Я увидел ее в музыкальном магазине Вэгстаффа в Ландудно.
Старику Вэгстаффу было почти 107 лет, но выглядел он на 50. Он управлял своим магазином по старинке — можно было внести за товар несколько фунтов залога, и он держал его для вас целую вечность. Само собой, магазина больше нет. Сын старика заполучил его и тут же, к чертям, продал. Кажется, сейчас там торгуют женским бельём.
После того, как я увидел телепрограммы «Oh Boy» (возможно, лучшее рок-шоу всех времен) и «6–5 Special» (полный отстой!), я стал мечтать о гитаре. Мало кто играл в Уэльсе. Если ты узнавал о каком-нибудь гитаристе, то, чтобы поговорить с ним, ехал порой через три города. Я встретил Мелдвина Хьюза (Maldwyn Hughes) где-то в Конви (Conwy) когда сам жил там. Он играл в танцевальном стиле — щетки и кованая тарелка — но для своего времени был неплох. Мы пригласили его знакомого, Дэйва (совершенно не помню его фамилии, но в прошлом году он приходил на концерт Motorhead!), который был хорошим гитаристом, но страшноватым типом. У него были фальшивые зубы, а его отец, неудавшийся остряк из забегаловки, постоянно глупо шутил по этому поводу. Однако сам Дэйв считал своего старика забавным и цитировал его, когда того не было рядом. Сначала мы назвали нашу группу Sundowners (“Бродяги”), затем переименовались в DeeJays.
Мое первое выступление на публике состоялось в полуподвальном кафе в Ландудно. Гвоздем программы было мое пение «Travelin' Man», песни Рики Нельсона (Ricky Nelson), который, между прочим, был очень хорошим певцом и красавцем, каких мало. В дополнение к этому мы играли инструментальные версии песен Shadows, The Ventures, Дуэйна Эдди (Duane Eddy), и т. д. Примерно в то же самое время я играл с парнишкой по прозвищу Темпи. Он был экстраординарным человеком, который научил меня безудержному сарказму, но с ним было просто невозможно ужиться. Он играл на басу (я хочу сказать, он действительно умел играть на басу), и часа на полтора мы связались с местным угрюмым гитаристом, Тюдором, но, учитывая презрительный сарказм Темпи, мои добродушные подначки и хрупкое эго Тюдора, было не удивительно, что нас хватило только на одну репетицию. Хотя мы здорово звучали. Действительно здорово, если я не забыл это даже спустя сорок лет. Но все закончилось, так и не начавшись, а мы вернемся к DeeJays!
У нас был певец, Брайан Гроувс (Brian Groves), смуглый, страстный парень, чем-то похожий на Джонни Джентла (Johnny Gentle), если кто-то еще помнит его. И, наконец, мы нашли классного басиста, по имени Джон, у которого (редчайший случай!) был бас Fender и усилитель — так что он был такой Билл Уайман северного Уэльса, не менее. Бог ты мой, мы решили, что дело сделано! Странно, почему это оказалось не так? Мы очень часто играли на фабричных танцах, свадьбах и т. д., а потом меня просто понесло — я понимал, что всё это не то. Наш состав неоднократно менялся, пока в группе не остались только я и Дэйв, два гитариста, так что какое-то время мы играли инструментальную музыку. Вот что это была за группа DeeJays. Я присоединился к другой местной группе, которая называлась The Sapphires, но с ними играл этот ужасный суперскоростной гитарист, за которым мне было не угнаться. Вот это всё, плюс работа на заводе Hotpoint, — теперь понятно, почему я уехал из Уэльса.
Когда я приехал в Манчестер, у меня была Eko. Что это была за кошмарная гитара! Словно гребаный сценический костюм Либерас[8] превратили в гитару — одни серебряные блестки на черном фоне. На ней было десять регуляторов, и только два из них работали. Остальные были «для красоты», — я снял панель, и оказалось, что они ни к чему не подсоединены. И вскоре я обменял её на гитару Harmony Meteor (которую следовало бы сохранить), чтобы потом поменять на Gibson 330, которая представляла из себя упрощенную версию модели Gibson 335. И так же часто, как менял гитары, я менял группы. Сначала The Rainmakers: не знаю, как связался с ними, но к тому времени они были уже не популярны, и вскоре я оставил их. После этого около трех недель играл еще в одной группе. Даже не помню, как они там назывались — понятно, насколько крутыми они были. А потом были Motown Sect, где я остался приблизительно на три года.
С гитаристом Стюартом Стилом (Stewart Steele), и его басистом Лесом я сначала просто тусовался в Манчестере. У них был барабанщик по имени Кевин Смит (Kevin Smith) (который жил по соседству с Ианом Брэди (Ian Brady) и Майрой Хиндли (Myra Hindley)), и я стал играть с ними как гитарист и основной вокалист. Я пел с неохотой — впрочем, как и сейчас, но понятно, что теперь я смирился с этим. Примерно через два года из группы ушел Лес и мы взяли моего знакомого, по имени Глин (Glyn). Мы звали его Гланом — совершенно непонятно почему. Глан был очень странной личностью. У него одного была единственная постоянная подружка, — они начали дико трахаться сразу же после знакомства. Она была из породы тех девчонок, что в одиночестве гуляют по песчаным дюнам Уэльса, и всегда носила это белое бикини из замши — очень тонкого облегающего материала. И никогда ни с кем не разговаривала. Никто не знал, кто она такая, но всем хотелось с ней познакомиться! А потом она вдруг появилась с Гланом, который в свои двадцать уже начал лысеть.
Впрочем, он был красивым парнем. Он был немного похож на Денниса Куайда (Dennis Quaid), актера, который сыграл Джерри Ли Льюиса в фильме «Great Balls of Fire», к тому же у него была копна белокурых, вьющихся волос.
Так или иначе, Motown Sect были забойной ритм-энд-блюзовой группой. Стюарт был очень хорошим гитаристом, опережавшим свое время. У него был Gibson Stereo 345, это производило впечатление. И ещё усилитель Vox с требл-бустером, что тоже было большое дело. Секта играла именно ту музыку, какую и я хотел играть, так что я моментально вписался. Мы назвали себя The Motown Sect, потому что понятие «Мотаун» (Motown[9]) было тогда очень популярно, и это давало нам работу. Но мы не играли ни одной песни в звучании Motown, ни единой. Мы все носили длинные волосы, одевались в полосатые футболки, использовали в песнях губную гармошку и пели блюз. Мы играли несколько замечательных кавер-версий Pretty Things и The Yardbirds. На концертах мы говорили обычно: «Сейчас прозвучит вещь для всех поклонников Джеймса Брауна!» И зрители орали: «Давайте!» Потом мы говорили, «Эту песню написал Чак Берри, и она называется….» Одним зрителям все это нравилось, потому что они еще ничего подобного не слышали. Другие же эти песни ненавидели всей душой, но куда они, мать их, делись бы? Мы были на сцене, — свершившийся факт, знаете ли.
На самом деле у нас не было своего аппарата, да и ни у кого не было. Я помню, мы играли в Галифакской ратуше, в первом отделении у The Pretty Things, и у нас был единственный 30-ваттный усилитель. Представляете? Сейчас у меня два кабинета, каждый по 100 ватт — а в то время всем приходилось включать в один небольшой 30-ваттник и бас, и две гитары, и микрофон. Мне кажется, что сам я всегда играл на оглушительной громкости, но, конечно, это не так. Берусь предположить, что в то время нас больше заботило исполнение, так как можно было расслышать каждый нюанс. И мы постоянно использовали бытовую аппаратуру. Все тогда играли так, и даже Хендрикс (Jimi Hendrix) спустя несколько лет. Выступая в Англии, Хендрикс постоянно играл через бытовую аппаратуру. В некоторых залах, в которых мы выступали, по краям сцены была установлена лишь пара колонок с 10-дюймовыми динамиками, подключенными к небольшому усилителю в металлическом корпусе с ручками сзади. Дохлый номер. Я никогда не узнаю, как нам удавалось работать так. Но ведь ты сам не понимаешь, как у тебя что-то получилось, когда тебе было двадцать. И вспоминая прошлое, начинаешь думать: «Черт меня подери! Как это я делал? Нет-нет, это точно был не я».
В конце концов музыканты группы начали разбредаться. Стюарт, каким бы талантливым он ни был, исчез в неизвестности, пожертвовав собой ради ворчливой матери и своего брака. Во всяком случае, мне хотелось вырваться из Манчестера, — было совершенно ясно, что группу ждет забвение. И когда я впервые увидел Rocking Vicars, я понял, что они — мой шанс.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Соблазн (Jailbait)
Впервые я увидел Reverend Black & Rocking Vicars в Манчестерском клубе «Оазис». «Оазис» был местом, где играли все успешные рок-группы. Я сразу обратил своё внимание на Vicars. У барабанщика было две бочки — это я видел впервые, и он сидел впереди. На них были финские национальные костюмы: ботинки с оленьим мехом, белые брюки со шнурованной ширинкой, лапландские рубашки и воротнички священников. Я решил, что это классно, знаете ли. Они играли чрезвычайно громко и вдребезги раздолбали всю свою аппаратуру. Это тоже было очень круто. И у них были длинные волосы.
Дело в том, что барабанщик в Motown Sect добивался того, чтобы мы все подстриглись. Как-то мы ходили в «Оазис» на Who и он восторгался: «Как классно они выглядят с короткими причёсками, не так ли?». Да ну на хрен! Я не собирался подстригаться. И оказался в группе последним с длинными волосами. Остальные все подстриглись. И вообще, отношения с парнями в группе у меня портились всё больше и больше. Наконец, я снова увидел Rocking Vicars в Оазисе, они выглядели просто превосходно, и я немного прозондировал почву. Оказалось, что они хотят распрощаться со своим гитаристом, так что я не выпускал их из поля зрения.
В тот вечер, когда я прослушивался для Rocking Vicars, я разбил свою первую гитару. У меня никогда не получалось играть соло, я и до сих пор не могу этого. Но я заморочил их, очень быстро елозя пальцами по всему грифу. В конце-концов я вскочил на фортепьяно. Оно грохнулось на пол, я свалился и разом уничтожил всё своё гитарное имущество. Вообще-то это говорит о многом. За все эти годы я был должен бы разбить множество гитар, но не разбил, потому что долгое время имел всего одну гитару. С другой стороны, если бы разбивал, у меня всё равно появлялись бы новые. Получается — был бы более обеспечен.
Vicars тут же наняли меня, и я был с ними более двух лет, с 1965 до 1967. В группе была гитара, с которой они ездили на концерты, Fender Jazzmaster. Разбитый мной инструмент был Telecaster — я как раз выменял его на свой Gibson 330 — и я переставил гриф Телека на корпус Jazzmaster. Получилась замечательная гитара, и я играл на ней всё моё время с Vicars. Когда я уходил, пришлось вернуть им корпус Джаза — жаль, но что поделаешь?
Вокалист, Гарри Фини (Harry Feeney), был известен как Преподобный Блэк (Reverend Black). Он здорово походил на Питера Нуна (Peter Noone) из Herman’s Hermits. У него была привычка во время пения показывать «автомобильные дворники» — знаете, махал в воздухе туда-сюда указательными пальцами. Но он был хороший фронтмен, и девчонки обожали его.
Басист Пит вскоре ушёл, и его заменил Стив Моррис (Steve Morris), или Моггси (Moggsy). Он был очень скупым человеком, эта черта досталась ему от отца. Я не забуду, как однажды был у него дома. Я поднимался по лестнице в туалет, а его отец кричал мне снизу: «Используй только четыре листа!». Скрудж в городе! понимаешь.
У нас некоторое время был гитарист по имени Кен, который имел Мини-Купер, гоночную модель. Он с неё пылинки сдувал. Но никак не мог купить шины с металлокордом, которые было очень трудно достать. Однажды на дороге другой Мини-Купер пролетел мимо него, как камень из пращи. И за следующим поворотом Кен увидел эту тачку в стороне от дороги, вверх тормашками, всю разбитую, с еще вертящимися колесами, и водителя, висящего из неё, в крови и без сознания. И Кен тут же подумал, «Оба-на! Он же в отключке, верно?», затем отвинтил эти чёртовы колеса, отвёз на ферму и спрятал в стоге сена. Потом вызвал полицию и вернулся к повороту, и этот полицейский стоял там и говорил: «Гляди-ка, какой-то ублюдок успел украсть колёса!» А Кен рядом поддакивал: «Да, бывают же такие козлы!» Вот такими людьми и были Rocking Vicars.
Ещё был Саджи (Ciggy) (уменьшительное от Сайрил), барабанщик. Он был лидером группы, и был одним из тех людей, которые во всём, что делают, стремятся быть лучшими. Если вы проплывёте километр, — он проплывёт полтора. Если вы полезете на дерево, он уже слезет с него прежде, чем вы доберётесь до вершины. Будете играть в бильярд — он загонит в лузы все шары и останется с восьмым шаром, пока вы будете спрашивать себя, как же, чёрт возьми, ему это удаётся. Одержимый человек, но превосходный барабанщик. Он был похож на Кита Муна (Keith Moon).
Помните, барабаны Саджи на сцене всегда находились впереди? Это многое говорит о его индивидуальности.
Саджи был настоящий тиран. У нас был роуди, парень по имени Нод, с которым Саджи жил в одном доме. Нод был, и есть, человек с неустойчивой психикой, но поистине удивительный, на самом деле, человек, — во всём. Он теперь очень успешный бизнесмен на острове Мэн, откуда родом. Он получил работу басиста у Vicers, когда ушёл Моггси, но, как оказалось, только на один вечер; он так перевозбудился во время выступления, что разгромил всё вокруг и чуть не прикончил сам себя. Прежде, чем попасть к Vicers, Нод был первым ди-джеем, который работал на Радио Кэролин, первой в мире пиратской радиостанции. Такого больше нет, но раньше, в середине шестидесятых, люди ставили судно на якорь в трёх милях от берега Англии, чтобы быть вне ее радио-законов и играть то, что не стали бы обычные радиостанции. Таких пиратских станций было несколько, и Нод был на первой. Но он бросил её и стал роуди Саджи, потому что увидел Rocking Vicars и немедленно ушел с ними.
У Саджи была огромная кровать в его спальне, а Нод спал на раскладушке в нескольких футах от него.
— Ты знаешь, что я делаю сейчас, Ноддер? — спрашивал Саджи.
— Нет, Садж.
— Я вытянулся, а мои руки даже не достают до края кровати, настолько она большая. А ты на этой раскладушке.
— Да, знаю.
— Говори «сэр», когда разговариваешь со мной!
— Да, сэр, я знаю!
А по утрам Саджи щёлкал пальцами, и Нод уже со сковородкой, готовит ему завтрак. Вот такой вид латентного гомосексуализма. Они не трахали друг друга, потому что Саджи спал с подружкой, помнится, её звали Джейн. И Ноддер тоже спал с девчонками. Так что вряд ли они на самом деле думали об этом. Это было, надо полагать, на подсознательном уровне.
Однажды Ноддер вел нашу машину на студенческий вечер в Дуглас, на острове Мэн — большой фургон, с золотым крестом на крыше, весь исписанный губной помадой, вроде «я люблю длинноволосых мужчин». Это тогда была фишка — помада на фургоне; чем больше исписан, тем круче была группа, — обычные, в общем, понты. И вот Саджи обводит нас взглядом:
— Думаю, ребята, вы даже не представляете себе, как Ноддер мне предан, — говорит он.
— Представляем, — отвечаем мы ему.
— Нет, не представляете. Ноддер, останови фургон.
Ноддер останавливает фургон.
— Выходите все, — объявляет Садж.
Мы выходим из задней двери фургона. Саджи захлопывает дверь и говорит Ноду:
— Ноддер, въезжай прямо в это окно, — и указывает на огромную витрину магазина свадебных товаров, со множеством выставленных в ней платьев.
— Есть, сэр.
Гром, звон, лязг!!! Прямо в витрину! Весь наш фургон был покрыт свадебными платьями!
Парни в Vicars были со странностями, но я хорошо провел время, играя с ними. Мы гастролировали по всему северу Англии, и производили фурор везде, где выступали. И я всегда делал трюк с фортепьяно. Часто там, где мы играли, имелся рояль, обычно белый, я прыгал из глубины сцены на его крышку и съезжал по ней к толпе. Мы были адской группой, громкой и дикой, что-то вроде Who, только с длинными волосами. Однако у нас никогда не было собственного материала. Мы играли одни каверы, вроде «Тощей Минни» Билла Хэйли, или Бич Бойс (Beach Boys). Ещё играли «Здесь и сейчас», из альбома Pet Sounds, который был довольно популярен тогда.
Наши выступления были похожи на номера кабаре. С басиста Пита, игравшего ещё до Моггси, во время концерта сваливались штаны, и он оставался в огромных цветастых трусах. В Англии любят такие приколы. Так вот Пит стоял там в своих трусах, а я бил его в лицо тортом с заварным кремом. Я шел к толпе с тортом в руке и кричал: «Уделать его? Уделать?». А они кричали: «Да-а-а-а-а! Давай!» — они же другого не захотят, не так ли? Ведь, само собой, ничего нет на свете смешнее, чем парень, получающий тортом в лицо. Каждый вечер — бац! Пит весь в торте, все веселятся, мы заканчиваем песню и пакуемся. Роуди делали торт из муки и воды, укладывали на картонную тарелку, и каждый вечер ставили позади усилителя. Я никогда заранее не проверял это. И вот однажды я схватил было торт, а он возьми да окажись в оловянной тарелке — тяжеленной оловянной тарелке, вроде тех, что когда-то использовались в армии. Я останавливаюсь, и — к Саджи: «Это оловянная тарелка!»
— Бей его! — шипит он.
— Ты сдурел? Она же металлическая! Ты посмотри!
— Делай, что говорят! Бей его!
— Ну ладно.
И вот я двинулся к Питу и — хрясь! «…Твою мать!» услышали все его приглушенный вопль. Я сломал ему нос в двух местах! И повсюду кровь и сопли. Подростки решили, что это восхитительно, так и было задумано. Так что мы в Rocking Vicars весельчаки были ещё те.
У нас был жуткий менеджер, еврей Джек Венет (Jack Venet), торговец посудой. Он имел оптовый магазин в Солфорде, к северу от Манчестера, недалеко от еврейского местечка Читэм-Хилл. Он там устроил нам квартиру, и все евреи страстно ненавидели нас, потому что мы валялись на лужайке на полотенцах с нашими подружками, которые полировали наши ногти и расчёсывали нам волосы, в то время, как эти ортодоксы тащились мимо, пялились на девок и матерились про себя. Очень они нас не любили. Неправильную, понимаешь, жизнь мы вели. Но убить нас всё-таки не убили, потому что были людьми тактичными, по крайней мере большинство из них. Конечно, были там и активисты, так и мечтавшие доставить нам всяческие неприятности, но разве не в каждой нации есть деятели, кто за идею или из политических убеждений готов уничтожить кого угодно? Мы тоже были не подарки, доложу вам, так что пошли они на хрен.
Так вот, была у нас там хорошая, большая квартира в Читэм-Хилл, и, пока мы там жили, влюбился я во французскую девочку. Она была прелестной, я был сражен наповал. Её звали Энн-Мэри. Она была похожа на Брижитт Бардо. Она была дочерью дантиста из-под Лиможа, и потом приехала на каникулы ко мне домой в Уэльс. Через два дня я оставил ее одну, а сам уехал с парнями. Не знаю, зачем я сделал это. Наверное, она была не та. Я никогда не находил ту самую. Несколько лет спустя я подумал, что нашел, но она умерла. И теперь навсегда останется той самой, потому что у неё так и не будет шанса доказать обратное.
Когда я был в Rocking Vicars, случилась и моя следующая неумышленная попытка покончить с вольной жизнью. Были две девушки, которые пели в группе, гастролировавшей по американским авиабазам в Европе. Я забыл, как называлась их группа — то ли Rock Girls, то ли Rock Birds (Рок-птицы), то ли какой-то вид птиц (вокруг Ливерпуля тогда сплошь были «птицы»). Так или иначе, Трейси и ее подруга часто заходили в гости. На самом деле я запал на её подругу, но та выбрала Гарри. Трейси тоже была симпатичная, с большой грудью, так что я был весьма не прочь. Обе они снова приехали к нам на квартиру в Манчестере и остались на уикенд. И после этого они приезжали и гостили у нас время от времени. И однажды около шести утра Трейси возникла у нас дома и разбудила меня.
— Я беременна, — сказала она, стоя у моей кровати.
— А? Что? Беременна? — спросонок пролепетал я. В смысле, кто может сообразить что-либо в шесть утра?
Она восприняла как ужасное оскорбление то, что я был невнимателен и немедленно не вскочил.
— Ах так?! — воскликнула она и вышла.
Вот так это было. Она ушла и родила ребенка, Пола, и вырастила его самостоятельно. Я увидел его, когда ему было лет шесть. Я пришел на Эрлс Корт Роуд, чтобы купить немного кокаина у одних бразильцев. Мы все ждали человека, а я был на кухне, делал тосты. И вошёл маленький белокурый мальчик.
— Вы — мой папа, — сказал он мне. — Мамочка в другой комнате.
Я вошел туда, и, действительно, это была Трейси. Я знаю, почему там был я, но как, чёрт возьми, там оказалась она? Я так никогда и не узнаю. Так что я купил ей холодильник, которого у неё не было. Тащил его к ней четыре лестничных пролёта. Мы с парнем, помогавшим мне, чуть не сдохли тогда.
Так вот, этот мальчик был замечательным ребенком. И есть, конечно. Я помню, однажды он пришёл повидать меня. В то время ему было примерно двадцать три.
— Папа?
— Да?
— У меня проблема.
— Сколько это стоит, Пол?
— Это домовладелец, папа.
— Сколько это стоит, Пол?
— Он сказал, что выбросит нас на улицу со всем нашим барахлом, и хочет забрать мою гитару.
— Сколько-Это-Стоит-Пол?
— Ну, довольно много.
— Чёрт возьми. Сколько это стоит?
— Двести фунтов.
Так что я дал ему эти двести фунтов, и он ушел. На следующий день я увидел этого маленького засранца в подержанном Линкольн-Континентале. Он, не торопясь, проезжал мимо дома: «Ну-ка, взгляни на мою новую тачку!»
— Хорошо нагрел, Пол, — сказал я ему, — Но впредь не проси денег заплатить за квартиру — не получишь.
Превосходное жульничество, конечно. А затем он увёл у меня одну из моих поклонниц. Но я ответил тем же — увёл одну у него. Больше того, мы с ним менялись девочками однажды ночью, в Стрингфеллоус (Stringfellows) в Лондоне. Поразительно, как много женщин хочет трахнуть и старика и его сына!
Пол прилетал в Штаты несколько лет назад. Он приехал ко мне и жил у меня один день. А на другой две крошки заехали за ним в автомобиле и забрали его. Он уехал с ними в Беверли-Хиллс, и я больше не видел его. Он вернулся домой и даже не позвонил, не сказал «до свидания». Я помню, как он спрашивал у меня совета, и я давал ему. А он всегда делал всё наоборот, и, наверное, это нормально. Старая развалюха, разве не так? Но, как обычно, я отвлёкся.
Rocking Vicars записали три сингла за то время, что я был с ними, — два для Си-Би-Эс и один для Декки (Decca) в Финляндии. Одна из песен называлась «It’s All Right». Саджи утверждал, что её написал он, но это была просто испорченная версия песни Who — «The Kids Are All Right». Ещё одна песня была «Dandy», из репертуара The Kinks, и мы с ней добрались до 46 места в хит-параде. Мы даже заинтересовали продюсера Who и The Kinks Шэла Талми (Shel Talmy). Он был американцем и жил в Лондоне. Его офис находился над китайским продовольственным магазином на Грик-стрит в Сохо. Лондон — весьма многонациональный город. И тот китайский магазин со всей его имбирью и с дерьмом в банках вонял настолько отвратительно, что, когда нам надо было навестить Шэла, мы зажимали носы и мчались через улицу и вверх по лестнице, пока не захлопывали за собой дверь в офисе.
Шел был слеп, как летучая мышь. Он что-то видел, но очень плохо. Он входил в студию, говорил «Привет, парни!» и тут же натыкался на барабаны. Он всегда пытался пройти сквозь стены, закрытые двери и прочее такое дерьмо. Разные доброхоты его постоянно поднимали, ставили на ноги, но он никогда не признавался, что не может видеть, — у него просто были «друзья, которые случайно оказались рядом» и вытаскивали его из передряг. Его брови, лицо всегда были в свежих шрамах. Но он был в порядке. Своё дело он знал отлично.
У нас никогда не было хита, но на севере мы были очень популярны. К югу от Бирмингема никто и не слышал о нас, но в городах вроде Болтона мы собирали тысячи зрителей. Одна площадка в Болтоне имела вращающуюся круглую сцену, и однажды фаны чуть не разорвали нас прежде, чем мы успели сделать первый круг. Девчонки хватали нас и срывали с нас одежду — настоящая битломания, знаете. Звучит смешно, не так ли? Ха! С вас когда-нибудь срывали джинсы? На внутренней стороне штанин лопались швы! Бывало очень больно, поверьте. А ножницы? Они ведь специально брали их с собой, чтобы заполучить локоны волос своих любимцев! Вы когда-нибудь видели сорок серьезных, мрачных фанаток, стремительно надвигающихся на вас с ножницами в руках?..
На одном концерте, в самом начале, Гарри, как всегда, вышел взять микрофон, но девчонки схватили шнур и тянули его к себе. Так вот, он вышел и не вернулся, потому что его просто стянули в толпу со сцены в семь футов высотой. Позже он рассказывал нам, о чём думал в ту долю секунды, пока летел: «О, какой кайф! Слава! Популярность! Они любят меня! Щас поплыву в море женских ножек, сисек и писек»! Эти девчонки расступились, как Красное море перед Моисеем, и он увидел, как быстро летят на него гвозди в досках пола. Свой нос он сломал тоже в двух местах. А кто-то из девчонок сломал ещё и его палец, пытаясь стянуть золотое кольцо. В другой раз они стащили ботинки Саджи, пока тот играл на сцене. Саджи потом бегал по залу босиком и орал: «Где эта чёртова курица! У меня нет запасных!»
Иногда в голову Саджи ударяла мания величия. Однажды мы должны были играть в Манчестерском Университете вместе с Hollies, и Саджи настаивал, чтобы мы выступали последними. Hollies в то время были суперпопулярны — у них тогда в хит-парадах на первых местах было около шести синглов подряд. А тут Саджи: — «Rocking Vicars будут играть последними, и точка!» Парень, всем там заправляющий, говорит: «Я не могу сказать такое Hollies! Раскиньте мозгами; они — главные на афише!»
Саджи настаивает: «К чёрту! Скажи им, что Rocking Vicars будут последними, только так».
Парень пошел к Hollies, а тем было плевать — «Нет проблем! Свалим домой пораньше!», так что они выступили первыми, а когда вышли мы, зал был пуст — на самом деле все ведь пришли на Hollies, верно? А сцена в этом зале состояла из двух частей, соединявшихся между собой неким замком. Накануне Саджи жаловался Ноду, что бас-барабаны при игре уползают вперёд: «Если завтра, Ноддер, барабаны сдвинутся с места хоть на дюйм, ты знаешь, что произойдёт, мой мальчик». Поэтому Ноддер позаботился об этом и хорошенько укрепил бочки. Прямо в месте соединения двух частей сцены. Единственная проблема состояла в том, что кто-то отпер замок. И вот мы начинаем, Саджи даёт отсчёт, «Раз, два, три, четыре!» Бум — Ба-Бах! Чёртова сцена разделяется, и все его барабаны проваливаются в яму! Один Саджи торчит на своём табурете с палками над головой! Это было концом шоу. Хорошо, однако, что почти никого там не было!
Если все это не достаточно ирреально, то в бытность мою в Rocking Vicars я видел НЛО. Мы ехали в нашем «Зефире» через торфяники, направляясь домой в Манчестер из Нельсона, что в Ланкашире, и ЭТО вдруг появилось над горизонтом. Оно было ярко розового цвета и имело форму шара. Оно подлетело ближе и замерло. И не говорите мне, что это было скопление чаек, или какой-нибудь воздушный шар, — забудьте это. Ничего подобного. Этот объект двигался, словно адская летучая мышь и так же резко останавливался. Мы все вышли из машины и смотрели на это. Оно висело там, и, казалось, пульсировало, но это, может, было эффектом атмосферы, вроде мерцания звёзд. И вдруг — раз! — оно прошло прямо над нашими головами, мгновенно набрав скорость от полной неподвижности до ста миль в секунду. И через мгновение исчезло за горизонтом. Ни одна земная машина не может совершить такое. Так что, судя по его возможностям, это был НЛО, как бы ни казалось это невероятным. Я уверен, что эта штука не заметила нас. Она, наверное, больше интересовалась Америкой — и явно была уже там к тому времени, как мы вернулись в машину!
Несколько раз Rocking Vicars выезжали, чтобы поиграть вне Англии. Один раз ездили в Финляндию (снова я туда попал уже только с Motorhead). Vicars имели там сингл на первом месте в хит-параде. Для этого понадобилось продать около 30 000 сорокапяток.
Vicars была первой британской группой, которая играла за Железным Занавесом. Я не знаю, как это было устроено — наш менеджер был инициативным старикашкой, несмотря на посуду. Мы играли в Югославии, которая была типа буфера со странами Восточного Блока. Такой край вообще-то мало подходит для этого. В основном, всё, что там было, это камни, кустарник и всеобщая бедность. Мы играли в Любляне, теперь столица Словении. Потом мы поехали в Черногорию и Боснию. И все там жаловались друг на друга. Думаю, они действительно хотели поубивать друг друга, очевидно по историческим причинам, о которых теперь и сами не помнят. Это у них впитывается с молоком матери и потребуется чудо, чтобы они когда-нибудь остановились. Сербы, ненавидящие хорватов — это то, что вы могли слышать тогда, и это то, что вы слышите теперь. Конечно, я понимал, что все они были типа «плохие парни должны проиграть», потому что коммунисты творили такое дерьмо, чего никому не пожелаешь. Я не знал, что мы делали им то же самое. Не сказал бы, что поездка в Югославию открыла нам глаза. Мы видели лишь хорошую сторону — вам дают гида, понимаешь, но в коммунистической стране этот гид становится надсмотрщиком, верно? Если он говорит, что мы туда-то не пойдём, то мы не имеем права идти туда ни под каким видом!
Наконец, в начале 1967 я оставил Rocking Vicars. Они потом ещё семь или восемь лет работали в своём стиле кабаре. Что касается меня, я имел гораздо более далеко идущие планы. Завоевание севера Англии меня больше не устраивало. Мне нужен был Лондон.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Столица(Metropolis)
Я ушел из Rocking Vicars, рассчитывая, что сразу же стану звездой. Мне виделось заманчивое будущее, в котором великое множество женщин стремится овладеть мной и позаниматься моей морковкой — ну, вы понимаете, — и всё в таком духе. Конечно, на деле получилось не совсем так.
Когда я посетил Лондон в первый раз, я прожил там около месяца, — после того самого пробуждения на диване мамы Рона Вуда. Я тогда остановился у своего друга по имени Мэрфи, которого знал ещё по Блэкпулу. Он был малоизвестным ирландским фольк-певцом, братом-ночлежником. Яркий персонаж. У нас было двое знакомых голубых портных, которые шили нам всю одежду — они измерили бы внутреннюю поверхность вашей ноги раза четыре или пять. Мэрф им нравился, и он периодически тусовался с ними. Он с ними не трахался, — по крайней мере, я так не думаю. Но они сшили ему костюм Бэтмена, с капюшоном и крыльями летучей мыши от рук до талии. Он собирался прыгнуть с блэкпульской Башни, такой рекламный трюк, типа.
Блэкпульская Башня похожа на Эйфелеву, только размером в четыре раза меньше. Всё равно, если подумать, — слишком высока для таких полётов. Но Мэрф нарядился в свой бэтменский костюм, мы пришли с ним к Башне и направились прямо к старикашке за билетной кассой.
— Привет! — объявляет Мэрф. — Я — Мэрф, Человек — Летучая мышь! Пропусти меня!
- Зачем? — флегматично спрашивает билетер.
— Я собираюсь прыгнуть с башни! — заявляет Мэрф.
— Не прыгнешь.
— А вот и прыгну! — наседает Мэрф.
— Не прыгнешь.
— Прочь с дороги! — требует этот мутант с крыльями.
— Вот что я скажу тебе, приятель, — говорит ему старикашка, — Давай мне фунт и прыгай себе на здоровье, и если прыгнешь, я верну тебе твой фунт. Согласен?
Он не дал прославиться бедному Мэрфу, лишил, понимаешь, единственного шанса стать известным. В общем, когда я в тот раз решил двинуть на Лондон, Мэрф уже был там. Он жил в ужасной квартире, настоящей крысиной дыре, на Санбэри-он-Тэмз (Sunbury-on-Thames). Впрочем, могло быть и хуже. Кроме него, в четырёх или пяти комнатах жило еще человек двадцать бродяг, и не было никакой горячей воды. А у меня — ни жратвы, ни денег. Мы решили сколотить группу, я, Мэрф и барабанщик Роджер, — причём барабанов у него не было — он играл на диванных подушках! Очень быстро мое терпение лопнуло, и я направился на север. Как-то утром я обнаружил себя, сидящим на пляже в Саут-Шилдсе (South Shields) и выковыривающим своей расческой холодные печеные бобы из банки. И я подумал: «Ну что это за жизнь у меня такая» и вернулся домой немного подкормиться. С тех пор я не видел Мэрфа лет тридцать, а когда встретился с ним, было приятно узнать, что он пережил все эти годы в относительно здравом уме и памяти (по крайней мере, он помнил все, что было после 60-х). Теперь он писатель; при встрече он подарил мне свой роман. Когда я найду время прочитать его, обязательно выскажу вам свое мнение!
Вскоре после того, как я вернулся домой, Birds выступали в Нортвиче (Northwich), около Манчестера, так что я поехал вместе с ними опять в Лондон. Добравшись туда, я позвонил своему единственному знакомому в Лондоне (помимо Джона Лорда!) — Нэвиллу Честерсу (Neville Chesters). Он к тому времени уже поработал роуди у Who и Merseybeats. Я спросил, можно ли переночевать у него, и он сказал, — приходи. В то время Нэвилл работал на группу Jimi Hendrix Experience, и жил на одной квартире с Ноэлом Реддингом (Noel Redding), басистом Хендрикса. Им был нужен помощник, и примерно через три недели, как я остановился у Нэвилла, я стал работать у них.
Джими Хендрикс был тогда очень популярен в Англии — он только что выпустил два сингла, попавшие в хит-парады на первые места, — но пока еще был совершенно неизвестен в Америке. Я работал на его группу около года, помогая на всех телешоу и на гастролях по Англии. Мне, к сожалению, не удалось поучаствовать ни в одном из заграничных туров, потому что я был всего-навсего посыльным и грузчиком. Тем не менее, это был удивительный опыт. Хендрикс, безо всякого сомнения, был самым поразительным гитаристом, существовавшим когда-либо. Все в нем было просто великолепно — его игра по настоящему поражала, и к тому же он потрясающе выглядел на сцене. Он был похож то на кота, то на змею! Когда он играл, у девчонок просто крыша съезжала. Я видел, как он входил в свою спальню с пятью цыпочками — и все они потом выходили от него, улыбаясь. Конечно, дорожной команде тоже кое-что перепадало. Хендрикс был настоящим жеребцом, и только глупец скажет, что это плохо. Не знаю, почему это предосудительно, — конечно, быть жеребцом куда веселее, чем не быть им! К сожалению, я не был его близким другом и мало общался с ним за кулисами. Я лишь работал на него. Он запомнился мне очень славным, лёгким в общении парнем. Но тогда большинство людей были такими. Это была эпоха невинности, знаете ли. Все еще были живы.
Мне также нравились и два других музыканта Experience. Ноэл Реддинг был парень что надо, только у него была привычка ложиться спать в мужской ночной рубашке, тапочках Алладина с загнутыми носами и ночном колпаке с кисточкой. Ну и вид, скажу я вам. Митч был просто чокнутым типом, впрочем, он нисколько не изменился. Однажды я стоял на островке безопасности посередине Оксфорд-стрит, и Митч подскочил ко мне, — на нем было белое меховое пальто, белые брюки, белая рубашка, ботинки и носки — полный набор, ну вы понимаете. «Привет, я не знаю, кто я!» — ляпнул он и убежал прочь. Не думаю, чтобы он знал к тому же, кем был я!
Конец шестидесятых был золотым веком для рок-н-ролла в Британии. С тех пор никогда больше не было такого богатства талантов в одно время. The Beatles, The Stones, The Hollies, The Who, Small Faces, Downliners Sect, Yardbirds, все эти группы появились за какие-то три года. «Британское Вторжение» навсегда изменило лицо рок-музыки, и живя в Лондоне, мы сидели на крыше мира. Многие группы продолжали развивать блюз: Savoy Brown (которые были намного популярней в Штатах, чем в Англии) и Foghat, все они начинали как блюзовые группы и на какое-то время увлеклись джаз-блюзом. Были такие люди, как Грэм Бонд (Graham Bond), у которого играли Джек Брюс (Jack Bruce) и Джинджер Бейкер (Ginger Baker), продолжившие карьеру в группе Cream. Битлз только что выпустили своего «Сержанта Пеппера», став, конечно, событием месяца! Двое из них были уже надломлены, но то, что они делали, не могло быть неправильным — Джон Леннон был святым в глазах поклонников, и Йоко рядом с ним выглядела пострадавшей.
В то время хорошие группы росли как грибы. Сейчас нужно еще попотеть, чтобы отыскать действительно стоящую группу в огромном количестве просто ужасных. Тогда тоже были тысячи групп, но по крайней мере половина из них были великолепны. Приведу простой пример: я работал на втором британском турне Хендрикса, который проходил с 14 ноября по 5 декабря 1967. Компания была такая — Move, только что выпустившие два хита № 1 подряд; потом Pink Floyd с Сидом Барретом (Syd Barrett) — это был его последний тур; Amen Corner, которые тогда были на втором месте в хит-парадах; Nice, в составе которых играл юный органист Кит Эмерсон (Keith Emerson); и Eire Apparent, которые позднее превратились в Grease Band, аккомпанировавший Джо Кокеру (Joe Cocker). И на все эти группы вы могли посмотреть за 7 шиллингов и 6 пенсов (американские 70 центов). И для того времени это было нормально.
Но не думаете же вы, что я завел разговор о Лондоне 60-х и при этом не расскажу о наркотиках, не так ли? Конечно, расскажу. Вся наша команда сидела на «кислоте»[10] в течение всего тура. И мы прекрасно справлялись со своими обязанностями. Оргазмы под кислотой, между прочим, чертовски классная вещь, просто невероятная, — я неоднократно испытал это на себе. Небольшой факт — кислота тогда была ещё совершенно легальна. И не было никаких запретов на ее употребление до конца ‘67. А что касается марихуаны — можно было спокойненько пройти мимо копа, куря косячок, а он и знать не знал, что это такое. В самом деле; мой друг однажды сказал полицейскому, что это травяная сигарета, и пошёл себе дальше. Кажется, тогда у всех в Лондоне съехала крыша. Порой мы раскумаривались, шли прогуляться в парк и беседовали там с деревьями, и если спорили с ними — деревья иногда побеждали. Нам говорили, что на второй день кислота уже не цепляет, но мы обнаружили, что если удвоить дозу, то проблема легко решается!
В Лондоне было несколько популярных клубов, таких как «Электрический сад» (Electric Garden) и «Средиземье» (Middle Earth). Стоило заглянуть туда, и обнаруживалось, что абсолютно все были под кайфом. На входе в «Средиземье» рядом с кассой стояла девица и раздавала всем кислоту. Она выдавала это дело каждому, неважно, парень это был или девушка, и совершенно бесплатно. Обычно мы брали кристалл кислоты, с которого можно было получить сто доз, и растворяли его в бутылке в сотне капель дистиллированной воды. Потом брали пипетку и капали раствор рядами на газетный лист. Потом, когда все это дело высыхало, мы накрывали пропитанный кислотой лист бумагой, выходили на улицу, отрывали кусочками и продавали людям для жевания. Иногда, если повезёт, тебе доставался клочок газеты, на котором оказывалась пара «поездок»; при неудачном раскладе можно было купить просто чистую бумагу!
В то время настоящая кислотная «поездка» не была таким балдежным, спокойным дерьмом. В самый первый раз я отъехал на восемнадцать часов, и ничего не мог видеть. То, что я видел — с реальностью не имело ничего общего. Все вокруг, каждый звук — можно было щелкнуть пальцами, — опля! — все превращалось в калейдоскоп! Глаза воспринимали любой шум, как яркие цветные импульсы. Вы словно отправлялись в бесконечное путешествие по «русским горкам», то замедляясь при подходе к вершине, то затем — вау! Ваши зубы вдруг обжигали, и если вы начинали смеяться, то было невероятно трудно остановиться. Вы можете сделать вывод, что мне нравилась кислота. Но ЛСД — опасный наркотик, — если понравилось, — береги задницу! Если тебе становилось немного не по себе, то кислота во много раз усиливала беспокойство, вплоть до того, что тебя закрывали, понимаешь, — забирали галстук, шнурки и ремень, и помещали в палату без окон с мягкими стенами. Многие мои знакомые закончили одинаково — в психушке.
И все также глотали таблетки. Такие амфетамины, как Blues, Black Beauties и декседрин. Все это были пилюли — за многие и многие годы я никогда не использовал порошки. На самом деле, если ты играешь в группе, или, особенно, если ты роуди, то тебе просто необходимо принимать все это, потому что иначе тебе не выдержать такого напряженного жизненного ритма. Просто нереально поехать в трехмесячный тур и при этом ни на чем не «сидеть». Я ни гроша не дам за все эти полезные советы, — мол, спорт, свежие продукты, соки, — да пошли вы все со своими советами! Все это бред сивой кобылы! Мне плевать, съедай хоть по двести артишоков, но ты должен остаться жив через три месяца гастролей, делая по концерту в день.
Все также принимали антидепрессанты. Лично мы глотали Mandrax (эквивалент штатовского Quaaludes). Однажды мы купили целую коробку мандрекса, тысячу таблеток, и когда открыли ее, все они оказались растаявшими, — должно быть, были влажные. На дне этой коробки было настоящее месиво мандрекса. Так что мы вывалили всю эту кашу на разделочную доску, раскатали скалкой, а потом положили этот блин в гриль, и в результате у нас получилась белая лепешка мандрекса, от которой мы отламывали куски и ели. Правда, иной раз ты набивал себе полный рот мела-закрепителя, а в другой раз доставалось сразу три таблетки мандрекса — своего рода наркотическая русская рулетка! У меня имелся аптечный рецепт на получение декседрина и мандрекса. В то время многие доктора за деньги могли выписать вам любой рецепт. Доктора на Харли-стрит (Harley Street), например. Тот, к которому пришёл я, отказался выписать мне мандрекс, потому что как раз был принят закон, запрещающий продавать его в аптеках, и в качестве заменителя он выписал мне Tuinol. Это жуткая штука, правда. Долбанный туинол был в 7–8 раз круче мандрекса. Мандрекс просто младенец по сравнению с туинолом! Полнейший идиотизм. Впрочем, как обычно.
Но вернемся к рок-н-ролльной части моей истории, в противоположность наркотикам или сексу. В общем, я начинал играть в нескольких лондонских группах. Сначала получил работу гитариста у Пи Пи Арнолд (P. P. Arnold). Она была одной из Ikettes[11], и уже выпустила парочку хитов в Англии. Через две недели она обнаружила, что я не умею играть соло и я потерял эту работу. Потом в 68, я пел в группе Сэма Гопала (Sam Gopal). Он был наполовину бирманцем, наполовину непальцем или что-то типа этого — не помню уже. Он играл на таблах, которые было невозможно усилить аппаратурой. Это слишком гулкий инструмент, понимаете, — по крайней мере, их нельзя было подзвучить на оборудовании того времени. До этого группа называлась Sam Gopal Dream, и в декабре 67 года она попала на шоу «Рождество на Земле» в одной компании с Хендриксом. Некоторые считают, что я играл на том выступлении, но это не так. Когда я встретился с Сэмом, он уже выбросил слово «Dream» из названия своей группы, и команда стала называться скромнее — просто «Sam Gopal»!
С Сэмом меня познакомил мой друг по имени Роджер Д'Илайя (Roger D'Elia). Он играл на гитаре, и его бабушкой была Мэри Клэр (Mary Clare), когда-то очень известная английская актриса. Я жил в доме Роджера, и он сказал мне, что собирает группу с Сэмом Гопалом и басистом Филом Дьюком (Phil Duke), и им нужен вокалист. Они играли такую смесь из психоделии, блюза и средне-восточных ритмов, встречающихся у группы The Damned. Мы записали один альбом, провели один тур по Германии и дали концерт в лондонском клубе «Speakeasy». То шоу в «Speakeasy» было встречено на ура, и мы уже решили, что станем звездами, но на самом деле после этого выступления начался наш упадок!
Сэм хотел стать звездой. У него были самые серьезные намерения. Он был настоящий позёр, но меня это нисколько не волновало. Я хочу сказать, что я сам понтарь — что тогда делать в этом бизнесе без понтов, верно? Так что с Сэмом все было в порядке. У него были свои идеи и все остальное, но он дал мне полную свободу творчества. Я написал почти все песни, которые попали на наш единственный альбом. Тогда у меня еще была фамилия моего отчима, так что на конверте пластинки фигурировал Ян (Лемми) Уиллис (lan (Lemmy) Willis). В авторстве некоторых песен были заявлены все музыканты группы, но на самом деле все песни я написал сам за одну ночь. Это случилось, когда я открыл для себя этот замечательный наркотик под названием метедрин. На всей пластинке было лишь две песни не моего авторства, «Angry Faces», которую написал Лео Дэвидсон (Leo Davidson), и песня Донована (Donovan) «Season of the Witch», — мы записали действительно неплохую версию этой композиции.
Альбом «Escalator» был выпущен записывающей компанией Stable. Это был прикол. Компанией владели два индийца, которые понятия не имели, как руководить рекорд-лейблом. Не знаю, как мы вообще связались с ними. Это был один из проектов Сэма — он был знаком с продюсером и всё такое. Escalator прошел абсолютно незамеченным. Stable был самым независимым лейблом из всех независимых. В конечном счете до нас дошло, что группу ждет забвение, и мы просто бросили это дело. Забавно, что я столкнулся с Сэмом Гопалом в 1991, перед самым моим отъездом в Америку. Это было очень странно, потому что я не видел его десять лет, и вдруг он просто идёт по улице мимо моего дома. Мы немного поболтали, и он сказал мне, что собирает группу: «Знаешь, та идея очень классная. До сих пор!»
После Sam Gopal я не играл на гитаре около года, а только и делал, что наркоманил, бродяжничал и питался подножным кормом. Легко жить такой жизнью, когда ты молод, а мне было двадцать три. Именно тогда я научился ненавидеть героин. Конечно, эта дрянь всегда была вокруг, но не в таком количестве — это превратилось в реальную проблему примерно к семидесятому году. У меня был один знакомый, Престон Дэйв (Preston Dave) — он даже не был героинщиком. Иногда он кололся, но очень редко. И наша компания тусовалась в баре Wimpy, первой, можно сказать, попытке англичан организовать что-то подобное забегаловкам Burger King. Это заведение находилось на Эрлс Корт Роуд и было открыто всю ночь. Престона терзала ломка, и он ушел на площадь Пикадилли (Piccadilly) — там можно было купить героин. Вернувшись оттуда, он прошел в туалет. Он выполз через несколько минут. Лицо у него почернело, а язык вывалился изо рта. Кто-то подсунул ему крысиный яд — взял деньги, улыбнулся и продал смерть. Я подумал, — «Черт подери, если такие типы вертятся вокруг героина, однажды тебе обязательно попадётся то же самое». И я также видел, как люди кололись старыми, тупыми иглами, которые навсегда портили их вены. Вы бы видели этих людей, страдающих закупоркой сосудов со свищами на руках размером с крикетный мяч! И они продали бы свои задницы всего за одну чертову дозу. Я не в силах видеть все это страдание. В этом нет ничего хорошего.
У меня была целая уйма гребаных друзей, которые умирали от героина, но хуже всего было то, что девочка, которую я больше всего любил в своей жизни, тоже умерла от этой дряни. Ее звали Сью, и она была первой девчонкой, с которой я жил. Когда мы познакомились, ей было всего пятнадцать, — пикантное обстоятельство, если бы об этом узнали в полиции, но такова жизнь. Так или иначе, мне в 1967 был всего двадцать один год, и я, конечно, еще не был похотливым, опытным типом. Скорее это была молодая пара, сгорающая от страсти друг к другу! Но вот в чем была проблема — по крайней мере, для всех остальных — она была чернокожей. Мы были отрезаны от всего общества. Все наши друзья (и ее, и мои) отреклись от нас. И то время еще называют эрой мира и любви, знаете! Черную музыку хоть и начали слушать, но на этом — всё. Ха! Вот вам доказательство всего их лицемерия. Никто не мог сказать, что нам теперь делать. Мои друзья кинули меня, потому что я связался с черномазой, и меня это ужасно угнетало, — чертовы засранцы. Ее черные друзья считали меня угнетателем, укравшим молодую черную девочку и превратившим её в свою сексуальную игрушку и все такое. Мудаки! Я втолковывал им, что не тащил её за руку из дома — она сама решала, пойти со мной или остаться. Но нам со Сью было наплевать, правда. Черт подери, если вы теряете таких друзей, то они вам вовсе не друзья. Кроме того, мы были влюблены, так что все остальное было неважно.
Хотя, мы со Сью жили, как кошка с собакой. Она была тройной Близнец, так что было абсолютно непонятно, с какой её сущностью вы в данный момент говорите. Мы постоянно нуждались в деньгах, а потом она начала работать в клубе Speakeasy. Ей все время делали разного рода предложения — она была молода, и только что обнаружила, что красива, так что люди не преминули этим воспользоваться. Пока она работала в Спикизи, мы расстались — в четвертый или в пятый раз за все время наших отношений — а затем ее трахнул Мик Джаггер. Потом я спросил ее: «Ну и как?». На что она ответила, «Ну, он не плох, но не так хорош, как Джаггер, знаешь ли», — вот это ответ, я понимаю! Конечно, она хотела сказать, что Джаггер не соответствовал своей собственной репутации. У него не было никаких шансов, даже если бы он с шестом запрыгнул с улицы в окно прямо на неё — ну, вы понимаете, о чем я.
В итоге Сью получила работу в Ливане, танцовщицей в Бейруте. Это было до того, как город был разрушен, и он еще оставался детской площадкой Западного мира. Она вернулась с неустойчивой героиновой зависимостью, и это была уже не та Сью. Как-то, когда мы в очередной раз помирились, она зашла к своей бабушке. И пока была у нее, упросила одного из своих друзей принести ей героин. Она пошла в ванную и заперла дверь. Приняла это дерьмо, легла в воду, потеряла сознание и утонула в своей собственной ванне. Ей было всего девятнадцать.
Когда она умерла, я был в Лондоне — к этому времени я уже играл в Hawkwind — но не пошел на похороны. Я имею в виду, кому приятно смотреть на них, мертвых? Я любил их живыми. У неё была сестра, Кей. Такая же симпатичная, как Сью. Я ничего не знаю о ее судьбе, но если ты, Кей, читаешь эти строки, свяжись со мной — мы вспомним Сью. Хорошо?
Вот так на личном опыте я узнал, что героин самый страшный наркотик на свете, но это еще не означает, что у меня самого не было проблем в поисках своей собственной отравы. Однажды, в 69-м или 70-м, я чуть было не склеил ласты. Как-то мы сидели всей компанией и ждали, когда посыльный принесет нам «спид». Этот парень появился с медсестрой. Видать, она работала в амбулатории, и он заплатил ей, чтобы получить сульфат амфетамина. Она пришла с банкой, на которой вроде бы было написано «амфетамина сульфат». И мы, жадные ублюдки, тут же набросились на него. Но это был не амфетамин, это был сульфат атропина — белладонна. Яд. Мы все приняли по чайной ложке этого зелья, порцию, в двести раз превышающую допустимую дозу, и буквально сошли с ума, все разом.
Я бродил с телевизором под мышкой и разговаривал с ним. А кто-то кормил деревья из окна. В общем, какое-то время было интересно, правда. Потом мы все отрубились, и кто-то позвонил в службу спасения наркоманов, у которой был фургон скорой помощи с бесплатными наркотиками, и они погрузили нас, как дрова, и отвезли в больницу. Я очухался на больничной койке и мог видеть свою руку насквозь. Я видел складки больничной простыни под своей рукой. А потом увидел больничные стены. «Ё-моё!» — подумал я. Я был уверен, что приземлился в психушке. Потом до меня дошло, что это обычная больница, потому что рукава на моей пижаме были обычной длины. А на соседней койке я увидел своего друга Джефа, который только начал приходить в себя.
— Тс-с-с! Джеф!
— Что?
— Мы в больнице.
— Вау!
— Надо сваливать отсюда. Ты в порядке?
— Да.
— Давай, по-тихому!
Но едва мы встали с кроватей, как раздался вопль:
— А-А-А-А-А! ОНИ ВЕЗДЕ!
Он прыгал и орал с выпученными глазами:
— Черви, личинки, муравьи — А-А-А-А-А!
Я вернулся в кровать.
Наконец пришел доктор. — «Если бы мы опоздали хоть на час, вы были бы уже мертвы».
Я подумал: «Могу поспорить, ты жалеешь, что не опоздал, педераст несчастный».
Он сказал, что нам дали противоядие, и что нужно подождать, чтобы действие наркотика прошло. На это ушло целых две недели, и это было очень странное время. Я хочу сказать, что я мог сидеть, читать книгу, и вот я дочитываю до страницы 42 — и понимаю, что никакой книги и в помине нет. Или я мог идти по улице, и думать, что несу чемодан и вдруг — оп! оказывается, в руках — ничего. Странно… но интересно. Впрочем, не так уж и интересно, чтобы повторить это!
Наконец, после нескольких месяцев бродяжничанья, я оказался в очередной группе, Opal Butterfly. Я встретил их барабанщика, Саймона Кинга (Simon King) в Челси, в месте, прозванном нами «Аптекой». Эта самая Аптека была большим ярким мюзик-холлом, в три этажа. На третьем этаже был ресторан, на втором пивная, и магазин грампластинок на первом. Там же находилось множество бутиков и других магазинов. Это было одним из первых торговых центров. Довольно дорогое, но отличное местечко. Парни из Opal Butterfly обычно приходили туда выпить, и я скорешился с Саймоном и стал своим в группе. Понятия не имею, почему я стал тусоваться с ним — с Саймоном было сложно ужиться. Но рассказ о нём еще впереди.
Во всяком случае, Opal Butterfly были хорошей группой, но они так никуда и не пробились. На момент моего прихода в группу они уже несколько лет работали на сцене, а через несколько месяцев распались. Один из парней, Рей Мейджор (Ray Major), еще играл в Mott Hoople. Они распались как раз вовремя, потому что буквально через пару месяцев я уже играл в Hawkwind.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Соблазн (Jailbait)
Впервые я увидел Reverend Black & Rocking Vicars в Манчестерском клубе «Оазис». «Оазис» был местом, где играли все успешные рок-группы. Я сразу обратил своё внимание на Vicars. У барабанщика было две бочки — это я видел впервые, и он сидел впереди. На них были финские национальные костюмы: ботинки с оленьим мехом, белые брюки со шнурованной ширинкой, лапландские рубашки и воротнички священников. Я решил, что это классно, знаете ли. Они играли чрезвычайно громко и вдребезги раздолбали всю свою аппаратуру. Это тоже было очень круто. И у них были длинные волосы.
Дело в том, что барабанщик в Motown Sect добивался того, чтобы мы все подстриглись. Как-то мы ходили в «Оазис» на Who и он восторгался: «Как классно они выглядят с короткими причёсками, не так ли?». Да ну на хрен! Я не собирался подстригаться. И оказался в группе последним с длинными волосами. Остальные все подстриглись. И вообще, отношения с парнями в группе у меня портились всё больше и больше. Наконец, я снова увидел Rocking Vicars в Оазисе, они выглядели просто превосходно, и я немного прозондировал почву. Оказалось, что они хотят распрощаться со своим гитаристом, так что я не выпускал их из поля зрения.
В тот вечер, когда я прослушивался для Rocking Vicars, я разбил свою первую гитару. У меня никогда не получалось играть соло, я и до сих пор не могу этого. Но я заморочил их, очень быстро елозя пальцами по всему грифу. В конце-концов я вскочил на фортепьяно. Оно грохнулось на пол, я свалился и разом уничтожил всё своё гитарное имущество. Вообще-то это говорит о многом. За все эти годы я был должен бы разбить множество гитар, но не разбил, потому что долгое время имел всего одну гитару. С другой стороны, если бы разбивал, у меня всё равно появлялись бы новые. Получается — был бы более обеспечен.
Vicars тут же наняли меня, и я был с ними более двух лет, с 1965 до 1967. В группе была гитара, с которой они ездили на концерты, Fender Jazzmaster. Разбитый мной инструмент был Telecaster — я как раз выменял его на свой Gibson 330 — и я переставил гриф Телека на корпус Jazzmaster. Получилась замечательная гитара, и я играл на ней всё моё время с Vicars. Когда я уходил, пришлось вернуть им корпус Джаза — жаль, но что поделаешь?
Вокалист, Гарри Фини (Harry Feeney), был известен как Преподобный Блэк (Reverend Black). Он здорово походил на Питера Нуна (Peter Noone) из Herman’s Hermits. У него была привычка во время пения показывать «автомобильные дворники» — знаете, махал в воздухе туда-сюда указательными пальцами. Но он был хороший фронтмен, и девчонки обожали его.
Басист Пит вскоре ушёл, и его заменил Стив Моррис (Steve Morris), или Моггси (Moggsy). Он был очень скупым человеком, эта черта досталась ему от отца. Я не забуду, как однажды был у него дома. Я поднимался по лестнице в туалет, а его отец кричал мне снизу: «Используй только четыре листа!». Скрудж в городе! понимаешь.
У нас некоторое время был гитарист по имени Кен, который имел Мини-Купер, гоночную модель. Он с неё пылинки сдувал. Но никак не мог купить шины с металлокордом, которые было очень трудно достать. Однажды на дороге другой Мини-Купер пролетел мимо него, как камень из пращи. И за следующим поворотом Кен увидел эту тачку в стороне от дороги, вверх тормашками, всю разбитую, с еще вертящимися колесами, и водителя, висящего из неё, в крови и без сознания. И Кен тут же подумал, «Оба-на! Он же в отключке, верно?», затем отвинтил эти чёртовы колеса, отвёз на ферму и спрятал в стоге сена. Потом вызвал полицию и вернулся к повороту, и этот полицейский стоял там и говорил: «Гляди-ка, какой-то ублюдок успел украсть колёса!» А Кен рядом поддакивал: «Да, бывают же такие козлы!» Вот такими людьми и были Rocking Vicars.
Ещё был Саджи (Ciggy) (уменьшительное от Сайрил), барабанщик. Он был лидером группы, и был одним из тех людей, которые во всём, что делают, стремятся быть лучшими. Если вы проплывёте километр, — он проплывёт полтора. Если вы полезете на дерево, он уже слезет с него прежде, чем вы доберётесь до вершины. Будете играть в бильярд — он загонит в лузы все шары и останется с восьмым шаром, пока вы будете спрашивать себя, как же, чёрт возьми, ему это удаётся. Одержимый человек, но превосходный барабанщик. Он был похож на Кита Муна (Keith Moon).
Помните, барабаны Саджи на сцене всегда находились впереди? Это многое говорит о его индивидуальности.
Саджи был настоящий тиран. У нас был роуди, парень по имени Нод, с которым Саджи жил в одном доме. Нод был, и есть, человек с неустойчивой психикой, но поистине удивительный, на самом деле, человек, — во всём. Он теперь очень успешный бизнесмен на острове Мэн, откуда родом. Он получил работу басиста у Vicers, когда ушёл Моггси, но, как оказалось, только на один вечер; он так перевозбудился во время выступления, что разгромил всё вокруг и чуть не прикончил сам себя. Прежде, чем попасть к Vicers, Нод был первым ди-джеем, который работал на Радио Кэролин, первой в мире пиратской радиостанции. Такого больше нет, но раньше, в середине шестидесятых, люди ставили судно на якорь в трёх милях от берега Англии, чтобы быть вне ее радио-законов и играть то, что не стали бы обычные радиостанции. Таких пиратских станций было несколько, и Нод был на первой. Но он бросил её и стал роуди Саджи, потому что увидел Rocking Vicars и немедленно ушел с ними.
У Саджи была огромная кровать в его спальне, а Нод спал на раскладушке в нескольких футах от него.
— Ты знаешь, что я делаю сейчас, Ноддер? — спрашивал Саджи.
— Нет, Садж.
— Я вытянулся, а мои руки даже не достают до края кровати, настолько она большая. А ты на этой раскладушке.
— Да, знаю.
— Говори «сэр», когда разговариваешь со мной!
— Да, сэр, я знаю!
А по утрам Саджи щёлкал пальцами, и Нод уже со сковородкой, готовит ему завтрак. Вот такой вид латентного гомосексуализма. Они не трахали друг друга, потому что Саджи спал с подружкой, помнится, её звали Джейн. И Ноддер тоже спал с девчонками. Так что вряд ли они на самом деле думали об этом. Это было, надо полагать, на подсознательном уровне.
Однажды Ноддер вел нашу машину на студенческий вечер в Дуглас, на острове Мэн — большой фургон, с золотым крестом на крыше, весь исписанный губной помадой, вроде «я люблю длинноволосых мужчин». Это тогда была фишка — помада на фургоне; чем больше исписан, тем круче была группа, — обычные, в общем, понты. И вот Саджи обводит нас взглядом:
— Думаю, ребята, вы даже не представляете себе, как Ноддер мне предан, — говорит он.
— Представляем, — отвечаем мы ему.
— Нет, не представляете. Ноддер, останови фургон.
Ноддер останавливает фургон.
— Выходите все, — объявляет Садж.
Мы выходим из задней двери фургона. Саджи захлопывает дверь и говорит Ноду:
— Ноддер, въезжай прямо в это окно, — и указывает на огромную витрину магазина свадебных товаров, со множеством выставленных в ней платьев.
— Есть, сэр.
Гром, звон, лязг!!! Прямо в витрину! Весь наш фургон был покрыт свадебными платьями!
Парни в Vicars были со странностями, но я хорошо провел время, играя с ними. Мы гастролировали по всему северу Англии, и производили фурор везде, где выступали. И я всегда делал трюк с фортепьяно. Часто там, где мы играли, имелся рояль, обычно белый, я прыгал из глубины сцены на его крышку и съезжал по ней к толпе. Мы были адской группой, громкой и дикой, что-то вроде Who, только с длинными волосами. Однако у нас никогда не было собственного материала. Мы играли одни каверы, вроде «Тощей Минни» Билла Хэйли, или Бич Бойс (Beach Boys). Ещё играли «Здесь и сейчас», из альбома Pet Sounds, который был довольно популярен тогда.
Наши выступления были похожи на номера кабаре. С басиста Пита, игравшего ещё до Моггси, во время концерта сваливались штаны, и он оставался в огромных цветастых трусах. В Англии любят такие приколы. Так вот Пит стоял там в своих трусах, а я бил его в лицо тортом с заварным кремом. Я шел к толпе с тортом в руке и кричал: «Уделать его? Уделать?». А они кричали: «Да-а-а-а-а! Давай!» — они же другого не захотят, не так ли? Ведь, само собой, ничего нет на свете смешнее, чем парень, получающий тортом в лицо. Каждый вечер — бац! Пит весь в торте, все веселятся, мы заканчиваем песню и пакуемся. Роуди делали торт из муки и воды, укладывали на картонную тарелку, и каждый вечер ставили позади усилителя. Я никогда заранее не проверял это. И вот однажды я схватил было торт, а он возьми да окажись в оловянной тарелке — тяжеленной оловянной тарелке, вроде тех, что когда-то использовались в армии. Я останавливаюсь, и — к Саджи: «Это оловянная тарелка!»
— Бей его! — шипит он.
— Ты сдурел? Она же металлическая! Ты посмотри!
— Делай, что говорят! Бей его!
— Ну ладно.
И вот я двинулся к Питу и — хрясь! «…Твою мать!» услышали все его приглушенный вопль. Я сломал ему нос в двух местах! И повсюду кровь и сопли. Подростки решили, что это восхитительно, так и было задумано. Так что мы в Rocking Vicars весельчаки были ещё те.
У нас был жуткий менеджер, еврей Джек Венет (Jack Venet), торговец посудой. Он имел оптовый магазин в Солфорде, к северу от Манчестера, недалеко от еврейского местечка Читэм-Хилл. Он там устроил нам квартиру, и все евреи страстно ненавидели нас, потому что мы валялись на лужайке на полотенцах с нашими подружками, которые полировали наши ногти и расчёсывали нам волосы, в то время, как эти ортодоксы тащились мимо, пялились на девок и матерились про себя. Очень они нас не любили. Неправильную, понимаешь, жизнь мы вели. Но убить нас всё-таки не убили, потому что были людьми тактичными, по крайней мере большинство из них. Конечно, были там и активисты, так и мечтавшие доставить нам всяческие неприятности, но разве не в каждой нации есть деятели, кто за идею или из политических убеждений готов уничтожить кого угодно? Мы тоже были не подарки, доложу вам, так что пошли они на хрен.
Так вот, была у нас там хорошая, большая квартира в Читэм-Хилл, и, пока мы там жили, влюбился я во французскую девочку. Она была прелестной, я был сражен наповал. Её звали Энн-Мэри. Она была похожа на Брижитт Бардо. Она была дочерью дантиста из-под Лиможа, и потом приехала на каникулы ко мне домой в Уэльс. Через два дня я оставил ее одну, а сам уехал с парнями. Не знаю, зачем я сделал это. Наверное, она была не та. Я никогда не находил ту самую. Несколько лет спустя я подумал, что нашел, но она умерла. И теперь навсегда останется той самой, потому что у неё так и не будет шанса доказать обратное.
Когда я был в Rocking Vicars, случилась и моя следующая неумышленная попытка покончить с вольной жизнью. Были две девушки, которые пели в группе, гастролировавшей по американским авиабазам в Европе. Я забыл, как называлась их группа — то ли Rock Girls, то ли Rock Birds (Рок-птицы), то ли какой-то вид птиц (вокруг Ливерпуля тогда сплошь были «птицы»). Так или иначе, Трейси и ее подруга часто заходили в гости. На самом деле я запал на её подругу, но та выбрала Гарри. Трейси тоже была симпатичная, с большой грудью, так что я был весьма не прочь. Обе они снова приехали к нам на квартиру в Манчестере и остались на уикенд. И после этого они приезжали и гостили у нас время от времени. И однажды около шести утра Трейси возникла у нас дома и разбудила меня.
— Я беременна, — сказала она, стоя у моей кровати.
— А? Что? Беременна? — спросонок пролепетал я. В смысле, кто может сообразить что-либо в шесть утра?
Она восприняла как ужасное оскорбление то, что я был невнимателен и немедленно не вскочил.
— Ах так?! — воскликнула она и вышла.
Вот так это было. Она ушла и родила ребенка, Пола, и вырастила его самостоятельно. Я увидел его, когда ему было лет шесть. Я пришел на Эрлс Корт Роуд, чтобы купить немного кокаина у одних бразильцев. Мы все ждали человека, а я был на кухне, делал тосты. И вошёл маленький белокурый мальчик.
— Вы — мой папа, — сказал он мне. — Мамочка в другой комнате.
Я вошел туда, и, действительно, это была Трейси. Я знаю, почему там был я, но как, чёрт возьми, там оказалась она? Я так никогда и не узнаю. Так что я купил ей холодильник, которого у неё не было. Тащил его к ней четыре лестничных пролёта. Мы с парнем, помогавшим мне, чуть не сдохли тогда.
Так вот, этот мальчик был замечательным ребенком. И есть, конечно. Я помню, однажды он пришёл повидать меня. В то время ему было примерно двадцать три.
— Папа?
— Да?
— У меня проблема.
— Сколько это стоит, Пол?
— Это домовладелец, папа.
— Сколько это стоит, Пол?
— Он сказал, что выбросит нас на улицу со всем нашим барахлом, и хочет забрать мою гитару.
— Сколько-Это-Стоит-Пол?
— Ну, довольно много.
— Чёрт возьми. Сколько это стоит?
— Двести фунтов.
Так что я дал ему эти двести фунтов, и он ушел. На следующий день я увидел этого маленького засранца в подержанном Линкольн-Континентале. Он, не торопясь, проезжал мимо дома: «Ну-ка, взгляни на мою новую тачку!»
— Хорошо нагрел, Пол, — сказал я ему, — Но впредь не проси денег заплатить за квартиру — не получишь.
Превосходное жульничество, конечно. А затем он увёл у меня одну из моих поклонниц. Но я ответил тем же — увёл одну у него. Больше того, мы с ним менялись девочками однажды ночью, в Стрингфеллоус (Stringfellows) в Лондоне. Поразительно, как много женщин хочет трахнуть и старика и его сына!
Пол прилетал в Штаты несколько лет назад. Он приехал ко мне и жил у меня один день. А на другой две крошки заехали за ним в автомобиле и забрали его. Он уехал с ними в Беверли-Хиллс, и я больше не видел его. Он вернулся домой и даже не позвонил, не сказал «до свидания». Я помню, как он спрашивал у меня совета, и я давал ему. А он всегда делал всё наоборот, и, наверное, это нормально. Старая развалюха, разве не так? Но, как обычно, я отвлёкся.
Rocking Vicars записали три сингла за то время, что я был с ними, — два для Си-Би-Эс и один для Декки (Decca) в Финляндии. Одна из песен называлась «It’s All Right». Саджи утверждал, что её написал он, но это была просто испорченная версия песни Who — «The Kids Are All Right». Ещё одна песня была «Dandy», из репертуара The Kinks, и мы с ней добрались до 46 места в хит-параде. Мы даже заинтересовали продюсера Who и The Kinks Шэла Талми (Shel Talmy). Он был американцем и жил в Лондоне. Его офис находился над китайским продовольственным магазином на Грик-стрит в Сохо. Лондон — весьма многонациональный город. И тот китайский магазин со всей его имбирью и с дерьмом в банках вонял настолько отвратительно, что, когда нам надо было навестить Шэла, мы зажимали носы и мчались через улицу и вверх по лестнице, пока не захлопывали за собой дверь в офисе.
Шел был слеп, как летучая мышь. Он что-то видел, но очень плохо. Он входил в студию, говорил «Привет, парни!» и тут же натыкался на барабаны. Он всегда пытался пройти сквозь стены, закрытые двери и прочее такое дерьмо. Разные доброхоты его постоянно поднимали, ставили на ноги, но он никогда не признавался, что не может видеть, — у него просто были «друзья, которые случайно оказались рядом» и вытаскивали его из передряг. Его брови, лицо всегда были в свежих шрамах. Но он был в порядке. Своё дело он знал отлично.
У нас никогда не было хита, но на севере мы были очень популярны. К югу от Бирмингема никто и не слышал о нас, но в городах вроде Болтона мы собирали тысячи зрителей. Одна площадка в Болтоне имела вращающуюся круглую сцену, и однажды фаны чуть не разорвали нас прежде, чем мы успели сделать первый круг. Девчонки хватали нас и срывали с нас одежду — настоящая битломания, знаете. Звучит смешно, не так ли? Ха! С вас когда-нибудь срывали джинсы? На внутренней стороне штанин лопались швы! Бывало очень больно, поверьте. А ножницы? Они ведь специально брали их с собой, чтобы заполучить локоны волос своих любимцев! Вы когда-нибудь видели сорок серьезных, мрачных фанаток, стремительно надвигающихся на вас с ножницами в руках?..
На одном концерте, в самом начале, Гарри, как всегда, вышел взять микрофон, но девчонки схватили шнур и тянули его к себе. Так вот, он вышел и не вернулся, потому что его просто стянули в толпу со сцены в семь футов высотой. Позже он рассказывал нам, о чём думал в ту долю секунды, пока летел: «О, какой кайф! Слава! Популярность! Они любят меня! Щас поплыву в море женских ножек, сисек и писек»! Эти девчонки расступились, как Красное море перед Моисеем, и он увидел, как быстро летят на него гвозди в досках пола. Свой нос он сломал тоже в двух местах. А кто-то из девчонок сломал ещё и его палец, пытаясь стянуть золотое кольцо. В другой раз они стащили ботинки Саджи, пока тот играл на сцене. Саджи потом бегал по залу босиком и орал: «Где эта чёртова курица! У меня нет запасных!»
Иногда в голову Саджи ударяла мания величия. Однажды мы должны были играть в Манчестерском Университете вместе с Hollies, и Саджи настаивал, чтобы мы выступали последними. Hollies в то время были суперпопулярны — у них тогда в хит-парадах на первых местах было около шести синглов подряд. А тут Саджи: — «Rocking Vicars будут играть последними, и точка!» Парень, всем там заправляющий, говорит: «Я не могу сказать такое Hollies! Раскиньте мозгами; они — главные на афише!»
Саджи настаивает: «К чёрту! Скажи им, что Rocking Vicars будут последними, только так».
Парень пошел к Hollies, а тем было плевать — «Нет проблем! Свалим домой пораньше!», так что они выступили первыми, а когда вышли мы, зал был пуст — на самом деле все ведь пришли на Hollies, верно? А сцена в этом зале состояла из двух частей, соединявшихся между собой неким замком. Накануне Саджи жаловался Ноду, что бас-барабаны при игре уползают вперёд: «Если завтра, Ноддер, барабаны сдвинутся с места хоть на дюйм, ты знаешь, что произойдёт, мой мальчик». Поэтому Ноддер позаботился об этом и хорошенько укрепил бочки. Прямо в месте соединения двух частей сцены. Единственная проблема состояла в том, что кто-то отпер замок. И вот мы начинаем, Саджи даёт отсчёт, «Раз, два, три, четыре!» Бум — Ба-Бах! Чёртова сцена разделяется, и все его барабаны проваливаются в яму! Один Саджи торчит на своём табурете с палками над головой! Это было концом шоу. Хорошо, однако, что почти никого там не было!
Если все это не достаточно ирреально, то в бытность мою в Rocking Vicars я видел НЛО. Мы ехали в нашем «Зефире» через торфяники, направляясь домой в Манчестер из Нельсона, что в Ланкашире, и ЭТО вдруг появилось над горизонтом. Оно было ярко розового цвета и имело форму шара. Оно подлетело ближе и замерло. И не говорите мне, что это было скопление чаек, или какой-нибудь воздушный шар, — забудьте это. Ничего подобного. Этот объект двигался, словно адская летучая мышь и так же резко останавливался. Мы все вышли из машины и смотрели на это. Оно висело там, и, казалось, пульсировало, но это, может, было эффектом атмосферы, вроде мерцания звёзд. И вдруг — раз! — оно прошло прямо над нашими головами, мгновенно набрав скорость от полной неподвижности до ста миль в секунду. И через мгновение исчезло за горизонтом. Ни одна земная машина не может совершить такое. Так что, судя по его возможностям, это был НЛО, как бы ни казалось это невероятным. Я уверен, что эта штука не заметила нас. Она, наверное, больше интересовалась Америкой — и явно была уже там к тому времени, как мы вернулись в машину!
Несколько раз Rocking Vicars выезжали, чтобы поиграть вне Англии. Один раз ездили в Финляндию (снова я туда попал уже только с Motorhead). Vicars имели там сингл на первом месте в хит-параде. Для этого понадобилось продать около 30 000 сорокапяток.
Vicars была первой британской группой, которая играла за Железным Занавесом. Я не знаю, как это было устроено — наш менеджер был инициативным старикашкой, несмотря на посуду. Мы играли в Югославии, которая была типа буфера со странами Восточного Блока. Такой край вообще-то мало подходит для этого. В основном, всё, что там было, это камни, кустарник и всеобщая бедность. Мы играли в Любляне, теперь столица Словении. Потом мы поехали в Черногорию и Боснию. И все там жаловались друг на друга. Думаю, они действительно хотели поубивать друг друга, очевидно по историческим причинам, о которых теперь и сами не помнят. Это у них впитывается с молоком матери и потребуется чудо, чтобы они когда-нибудь остановились. Сербы, ненавидящие хорватов — это то, что вы могли слышать тогда, и это то, что вы слышите теперь. Конечно, я понимал, что все они были типа «плохие парни должны проиграть», потому что коммунисты творили такое дерьмо, чего никому не пожелаешь. Я не знал, что мы делали им то же самое. Не сказал бы, что поездка в Югославию открыла нам глаза. Мы видели лишь хорошую сторону — вам дают гида, понимаешь, но в коммунистической стране этот гид становится надсмотрщиком, верно? Если он говорит, что мы туда-то не пойдём, то мы не имеем права идти туда ни под каким видом!
Наконец, в начале 1967 я оставил Rocking Vicars. Они потом ещё семь или восемь лет работали в своём стиле кабаре. Что касается меня, я имел гораздо более далеко идущие планы. Завоевание севера Англии меня больше не устраивало. Мне нужен был Лондон."

1 комментарий:

  1. Этот комментарий был удален администратором блога.

    ОтветитьУдалить